germiones_muzh (germiones_muzh) wrote,
germiones_muzh
germiones_muzh

Categories:

БАРЧУКИ (Курская губерния, 1830-е). - X серия

БАБУШКИНА ГОРНИЦА

фу, как холодно! Деревянный дом наш до костей продрог; на оконных стёклах ледяные карнизы, ставни колотятся, будто их гложет кто-то; в трубы поёт ветер; снеговая сухая пыль, как бекасиная дробь, барабанит в окна со стороны сада; это бушует и злится седая ведьма -- метель. В сумерки метель особенно страшна и уныла; конца и ослабы ей не предвидится в эту длинную зимнюю ночь. Выглянешь в окно часов в девять вечера и видишь, как она хлещет всё в одну и ту же сторону, трепля мёрзлые ветки яблонь и тополей; слышишь, какою злючкою визжит она, разбегаясь с широкого пруда в узкие аллеи нашего сада. Выглянешь в полночь -- всё то же, коли ещё не хуже; так же воет и кружится эта растрёпанная старуха и сердито колотится к нам в окна...
Бабушка уснуть не могла после обеда. Она сидит не в духе в своём неподвижном, как дом, кресле, окружённая столиками. Маменька тоже недолго належалась; мы слышим её милую неспешную походку, и один за одним выбираемся из своего низа, где было затеялась энергическая перестрелка подушками. Мамашка (- мамка: старшая няня, кормилица. - germiones_muzh.) наша тоже, бедная, прозябла; укуталась в свою мягкую беличью шубку и жмётся вся. А мы подсыпали кругом и жмёмся к ней, под тёплую шубку. Мы все очень любим, когда собираются в бабушкиной комнате; там как-то все делаются лучше и веселее. Кто прилёг к мамке под самую душку и щекочет её своими волосёнками; кто уложил голову ничком на её добрые и мягкие колена, свернувшись сам калачиком; Саша угородился ещё бесцеремоннее: залез как котёнок под шубку и прополз за спину маменьки в самую глубину этой тёплой меховой пещерки; мамка смеётся над нами тихо и радостно; Саша так натянул шубку, что она чуть её не душит, однако она, по-видимому, вполне счастлива, вполне довольна. Один из нас сидит у её ног на скамеечке и дремлет, обхватив её колена.
Все её котята здесь кругом; все милые шаловливые зверьки, которые стихли теперь, словно запуганные суровою погодою, и жмутся к родимому крылышку, прося ласки и тепла. Какие нежные цветы расцветают в эти мгновения на душе их всех -- и матери, и её ребятишек. И какою долгою, живучею жизнию живут потом воспоминания этих чистых минут, какой радужный луч посылают они внезапно в туманы и мраки сердца, потопленного житейской волной. Может быть, этот величественный сановник, с непоколебимой суровостью карающий оплошных подчинённых, эта высокочиновная грудь, украшенная сиянием двух земных звёзд (- орденА. - germiones_muzh.), может быть, через минуту они вспомнят против воли и намерений своих то далёкое время, когда эта угловатая лысая голова была милою белокурою головкою; вспомнят и ту ласковую ручку, которая с любовью когда-то гладила и грела эту дорогую для неё головку... А ведь как давно это было!..
Как хорошо, что долго не подают огня; никого не стыдно, лежишь как хочешь, говоришь и целуешь как хочешь. Молчишь, съёжившись, и как будто спишь, а всё слышишь. Кто-то говорит над тобою и около тебя тихо, с расстановками, но ты не обязан ни слушать, ни отвечать... Не встал бы просто... Если бы смерть была так же покойна и отрадна -- не страшно было бы умереть.
-- Гаврил Андреич, а Гаврил Андреич, -- громко позвала маменька. -- Что же ты, батюшка, нас заморозить на старость лет собираешься? Затопи, батюшка, камин, не скупись...
-- Дрова, сударыня, нынче дороги, не растопишься... -- отвечал с почтительною шутливостью Гаврила Андреич в тон маменьке.
Его крепкая стариковская фигура стояла, несколько сгорбившись, на пороге низенькой двери, с руками, заложенными назад.
-- Что, Гаврилушка, не утихает мятель? -- спросила бабушка, громко и аппетитно зевая. В её говоре слышался чуть заметный немецкий акцент, хотя она почти всю жизнь свою жила в России. Этот мягкий акцент делал ещё добрее её всегда добрую речь.
-- Никак нет, ваше высокопревосходительство, -- серьёзно доложил Гаврила. -- Подземная метёт, упаси боже! Матрёна косолапая на птичник пошла, так завязла в канаву по грудь... Ничего не разглядишь... Вот, как мга какая перед глазом стоит... Мутит, да и только...
-- Господи ты мой Боже! -- проговорила маменька, тоже зевая. -- Беда теперь, кто в дороге. Совсем можно пропасть...
-- Дорожному человеку, сударыня, осмелюсь доложить, теперь самый зарез... Ни за что загубит. В поле такая теперь шалость идёт, особливо к полуночи... Дорожному один теперь резон -- коли хата какая попалась, хоть изба курная -- а становиться надо. Это уж не минешь...
-- Что, наши мужики не в отъезде, Гаврила? -- осведомилась мать.
-- Полагать нужно, что по дворам, сударыня. Им в рядную было идти в Варварин день, только, должно, перемена какая случилась; намедни дома были... Купец Хохлов рядит (- нанимает в извоз. - germiones_muzh.) в Брянск, -- договорил он с речистостью старого лакея, которому не впервой беседовать с господами.
Все помолчали.
-- Прикажете камин затопить? -- спросил Гаврила совершенно служебным тоном и, неспешно повернувшись на каблуках, вышел в зал.
-- Ох, Gott, mein Vater (- О Боже, отец мой. - germiones_muzh.)! -- вздохнула бабушка, сидевшая всё время в своём кресле прямо, со сложенными на груди пальцами, как институтка; брильянты на её пальцах слабо мерцали, словно светящиеся червячки в траве...
-- О чём вы, maman? -- спросила мать.
-- Ах, Лизхен, Лизхен, я вот сижу всё да думаю: неужели когда мы умрём, всегда нам будет темно и холодно?
-- Полноте, maman; что вам за охота затрогивать такую грустную тему. Успеем погоревать, когда умирать придётся.
-- Так, так, Лизхен, -- кротко согласилась бабушка, и, помолчав немного, прибавила совершенно растроганным голосом: -- а ведь уж умереть, деточки, непременно придётся... Не вечно вашей бабушке с вами быть...
Никто из нас не мог ничего отвечать на это; меня вдруг прошибло от этих слов чем-то таким горьким и слёзным, словно душа выворачивалась. "Зачем это бабушка говорит?" -- думалось мне, и так ожесточённо, так озлобленно в это не верилось... Маменька стала сморкаться долго и сдержанно... А бабушка помолчала минуту и опять заговорила полудетским жалобным голосом:
-- Я часто думаю, Лизочек, зачем это добрый наш Господь создал смерть!.. Зачем бы нам с тобою, Лизхен, век не жить! С тобою и с твоими деточками... Всё бы я на этом кресле сидела и любовалась бы на вас... Ведь я никому не мешаю...
-- Нет, бабушка, вы ещё долго не умрёте, -- подал заступнический голос Ильюша, лежавший носом на коленях матери. -- Вы разве старая, у вас ещё ни одного зуба не выпало... Вы не умирайте, бабушка.
Бабушка рассмеялась мягким и ласковым смехом... Маменька тоже улыбнулась, и от нового голоса стало как-то веселее.
-- Ну, ну, mein Wieselchen (- ласковый мой. - germiones_muzh.), хорошо, не умру, -- шутила бабушка, по-видимому, тоже ободрённая этою детскою верою. -- Мой Ильюша не отдаст бабушки...
-- И мы вас не отдадим, бабушка, -- закричали голоса из-под шубки, -- мы смерть схватим за шею, вырвем у ней косу, а саму её в сажелке утопим... Нас много!..
-- Ну, да, да... -- расцветая добрыми улыбками, поддерживала нас бабушка: -- я знаю, что мои Kinderchen -- рыцари, воины храбрые; они не оставят свою бедную старуху.
Ветер так зашатал в эту минуту ставни, что широкая половинка, закрывавшая итальянское окно, сорвалась с крючка и ударилась в раму. Все немножко вздрогнули... Бабушка прошептала немецкую молитву.
-- Ах, Лизхен, как это нехорошо... Буря ещё сильнее начинается, -- проговорила она с беспокойством.
-- Бог даст, стихнет, maman, -- отвечала маменька, -- нам чего же бояться! Теперь все мы дома, и люди дома...
Ветер загудел в трубу назойливо и злобно; слышно было, как стучали (- печные: так дует в трубу. - germiones_muzh.) вьюшки; казалось, он силился пробиться через них к нам в комнату. Неутешные стоны метели неслись с сугроба на сугроб; она то убегала с быстротою мысли, то снова бешено вторгалась в наш двор, будто не найдя себе пристанища в пустых, окованных холодом полях. Старая и опытная наша жёлтая сука, родоначальница всех дворовых собак, выла, как обиженный человек, под хлебным амбаром. Было ли ей страшно одной среди этих демонских оргий метели, или она звала нас, просилась в тёплый уголок на мягкую солому? Мы все болезненно вслушивались в её умные, так ясно говорящие вопли. Гаврила Андреич топил уже камин, стоя на коленях; красный отблеск пламени капризно ползал по комнате, то ковром ложась на пол, то взбегая на потолок, то вдруг шарахаясь в тёмный угол, откуда бежали перед ним им спугнутые чёрные тени.
Милое лицо бабушки в мелких опрятных морщинах, с ласковою улыбкою, не покидавшею её никогда, виднелось теперь в каком-то таинственном полусвете, как иногда бывает видно во сне, и как мы себе представляли в сказках добрых фей. Сухие дрова разгорелись так жарко, что пропекало даже на диване сквозь маменькину шубку; мне отлично распарило спину; открыв исподтишка глаза, я долго лежал не шевелясь, будто сонный, всматриваясь снизу из своей тёмной норки в наклонённое надо мной задумчивое лицо маменьки. Что я смотрел в нём? Чего я допытывался? Вот вижу знакомую бородавочку на левой щеке, величественный двойной подбородок, чёрную родинку на шее... Так всё это знакомо и родно, так это всё своё! И родинка как будто вся маменька, и бородавочка как будто вся маменька; где ни встретишь их, сейчас же узнаешь и отзовёшься... Как их приятно расцеловать!.. Они так близко от меня, и не знают, что я на них гляжу и что я теперь думаю о них. "Какое умное и прекрасное лицо у нашей маменьки!" -- думается мне. Она о чём-то вспоминает теперь. Может быть, она думает теперь обо мне, или об Ильюше, или о бабушке. "Как это думают?" -- удивляюсь я в глубине своего сердца и теряюсь в плетенице самых нелепых вопросов.
-- Как будто колокольчик я всё слышу, -- сказала бабушка, встрепенувшись.
Все прислушались. Несколько взъерошенных голов приподнялось с маменькиных колен.
-- Да, и я слышу! -- закричал Ильюша.
Остальные никто не слыхали.
-- Это в печке, сударыня, гудит, -- объяснил Гаврила Андреевич. -- У нас колокольчику откуда взяться? В такую страсть ни один крещёный человек разъезжать не станет, а дальних гостей, изволите знать, сударыня, неоткуда нам ждать...
-- Нет, не говори, Гаврилушка; мне что-то с утра колокольчик слышится! -- сказала бабушка. -- У меня всегда это перед гостями... Да и белый кот что-то всё нынче на окошке сидел, умывался...
-- Кот, известно, завсегда умывается, ваше превосходительство, это обряд его такой, -- стоял на своём Гаврила. -- По коту гостя разве можно узнать?.. Кот не примета.
-- А вот же, Гаврил Андреич, когда сестёр из института привезли, помнишь, целый день белый кот лапкою умывался? -- вмешался Ильюша. -- И сон ещё тогда няня видела, что прилетели к нам в дом четыре пчелы; одна большая, а три маленьких, и всех нас перекусали. А это и вышло: бабушка и три сестры...
-- Ах ты мой Иосиф-гадатель (- пророк Иосиф разгадывал фараону сны. - germiones_muzh.), -- с нежною шутливостью заметила бабушка. -- Так бабушка твоя пчёлка? Разве она когда-нибудь укусила тебя?
-- Нет, бабушка, ведь кусали -- значит, целовались: ведь это наоборот всегда! -- убедительно толковал Ильюша.
-- Ну уж этот Илья Семёныч! -- проговорил Гаврила, качая головою с улыбкою удивленья, -- премудрствует таки премудростью своея!..
-- Теперь слышите? -- опять сказала бабушка, и опять все вдруг смолкли и прислушались.
Пламя в камине гулко бежало вверх навстречу ветру; метель выла с каким-то жалостным замиранием, далеко от дома...
-- Ничего не слышу, -- сказала маменька, удивляясь. -- Никакого колокольчика; это вам чудится, Mutterchen... У меня слух очень тонок.
-- Может быть, может быть, Лиза, только мне всё звенит, -- нерешительно говорила бабушка.
-- А что барин? Всё ещё со старостой? -- спросила мать.
-- Со старостой и с Никанор Тимофеичем занимаются, -- доложил Гаврила. -- Липовские мужики кобылу свели ночью у Захарычевых.
-- У колесника? -- с участием спросила мать.
-- У колесниковых-с. По следу разыскали. Только след спутан: на Успенское сперва поведён, а потом, должно, лошадь-то они на сани свалили (- повезли лошадь на санях, чтоб обмануть преследователей. - germiones_muzh.): санный след на Липовское повернул. За этим больше и остановка была.
-- А нашли воров, Гаврила, нашли? -- торопливо спросила бабушка.
-- Да его и искать-то, доложу я вашему превосходительству, нечего. Уж у них, в Липовском, присяжное конокрадство идёт; Никанорычевы или Безухий -- другой никто. Это уж первые на это художники на всю Россею!.. И чего их только начальство жалеет! Сколько, может, разов на поличном ловили, а ведь вот все чисты!.. Тюрьма-то по них давно, небось, плачет...
-- В самом деле колокольчик! -- закричала маменька.
-- Ну вот, Kinderchen, ведь я говорила, что колокольчик.
-- Да, мамочка, теперь и я слышу; должно быть, по щигровской дороге, -- сказал Саша, вылезая из своего гнезда.
-- Колокольчик, колокольчик, только едут тихо! -- раздались голоса.
-- Это не по щигровской дороге, а по покровской, -- решительно сказал Борис.
-- Должно быть, что по покровской! -- уверенно подтвердил Гаврила.
-- По покровской и есть...

ЕВГЕНИЙ МАРКОВ (1835 - 1903. дворянин, писатель-путешественник, этнограф)
Tags: семибратка
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments