germiones_muzh (germiones_muzh) wrote,
germiones_muzh
germiones_muzh

Categories:

БАРЧУКИ (Курская губерния, 1830-е). - IX серия

У КАРАУЛЬЩИКА НА СОЛОМЕ
летом мы все спим в огромной холодной вышке с балконом; в неё ведёт со двора наружная лестница, а с неё открывается обширный вид на окрестности. Это жильё совершенно отделено от дома, и после ужина, очутившись одни в этой детской казарме, мы были вольны, как птицы... Постели долой на балкон, все в ряд, небо с голубыми звёздами прямо над нами, ночная свежесть пробирается под одеяло, и слышно всю ночь гоготанье гусей на пруде, фырканье лошадей на конюшне... Ах, как спится хорошо!..
Все давно спят в доме; ослепают одно за одним даже окна девичьей и передней, в которых дольше всех горят огни... Дом стоит чёрный и большой, как плотно запертая шкатулка; из-за него крадётся месяц, сквозя в тополях... А нам всё видно сверху: вон в разных местах двора рядками и вроссыпь спят люди -- в избах жарко ночью. Под горкою белеют гуси... Несколько рабочих лошадей со спутанными ногами, аппетитно отфыркиваясь и тяжело прыгая (- ибо стреножены. - germiones_muzh.), жуют рослую траву... Далеко на деревне жалобно воет собака... Какие-то другие, немного странные и страшные звуки неясно звенят и гудят в воздухе... Кровь ли это у ушах бьёт, или это точно звуки ночной арфы из воздушных высот... В детстве я очень боялся этих звуков и часто плакал от их неотвязчивости. Может быть, это звуки времени, пробегающего в вечность, оттого они так жутки... Деревенские собаки завыли, и в разных местах. Через минуту завыли на мельнице... Из саду, из-под крылец, от сараев ответили им досадным, чуть не плачущим брёхом наши дворовые собаки...
-- Братцы! Должно быть, волк! -- встревоженно сказал кто-то; несколько голов уже поднялись и глядели через решётку.
-- Должно быть, волк! Он всегда пробирается в полночь из олешника на пруд, через мельницу, -- сказал Петруша.
-- Значит, Петруша, он и через сад проходит? -- спросил Саша.
-- Да как же! Разве ты не знаешь, что его Трофим три раза из камыша выгонял, где мы купаемся? Он под гусей крадётся, он ведь гусей ест... Это волчица с выводком.
-- Волчица? Да почём же ты знаешь, Петя?
-- Уж я тебе наверно говорю, что волчица... Она теперь голодна, у ней сосуны есть, она каждую ночь по нескольку гусей режет.
На пруде раздался пронзительный тревожный крик гусей; по ночи было явственно слышно, как плескала вода под ударами многочисленных крыльев.
-- Слышишь! -- прошептал Саша, прикладывая палец к губам.
-- Это он спугнул! -- сказал Петруша. Он вдруг встал на ноги, Саша тоже, держась за его рукав. -- Фють-фють-фють-фють! -- засвистал Петруша. -- Ату-ту-ту-ту!
Отчаянный брёх и вой раздались кругом; дворняжки бросились за кухню по направлению к пруду, и остановившись далеко от него, надрывались каким-то протяжным, стонущим лаем. Слышно было, как рвались в ту же сторону и мельничные собаки. Другое стадо гусей встрепенулось вслед за первым, потом третьи, четвёртые, всё дальше и дальше... Везде отвечали им шумными взмахами крыльев и тревожным, неумолчным гоготанием... У амбара заколотили в доску.
-- Ребята! Пойдём к караульщику! Может быть, он травить станет, -- продолжал Петруша.
Все вскочили.
-- Вот это отлично, братцы, давай с ним спать! -- говорил Саша, поспешно завёртываясь в одеяло.
-- А сапог-то ведь нет, господа! Аполлон их чистить взял... -- сонным и недовольным голосом пробормотал кто-то из братьев. (- Аполлон тут крепостной. - germiones_muzh.)
-- Вот уж настоящий казак-кисляк! -- презрительно сказал Саша, завернувшийся, как макаронка, в своё одеяло. -- Как будто без сапог мы не пройдём? Теперь лето. Модник какой!..
Модничать и брезгать чем бы то ни было считалось первым стыдом для казака. Напялили чулки, накинули на плеча одеяла, и в таких отаитских костюмах (- на мой ум, это от слова "отай" - украдкой. - germiones_muzh.), проворно как белки, один за одним спустились с лестницы. Трава была сырая, а надобно было пробежать двор, и под горку, и опять на горку: там были амбары и кладовые. Бежали мимо колодца: так было страшно посмотреть на него, точно кто-нибудь сидел над ним большой и чёрный... Под горкою тоже немножко вздрогнуло сердце: там в углу около сада так темно; густые липы, осины, а из-под них, кажется, кто-то ползёт на руках. На братьев посмотришь -- не узнаешь; несутся какими-то страшилищами, укутанные, без голов, с белыми ногами, хочется просто глаза зажмурить... Что, если отстанешь? Умрёшь от страха...
-- Евсей! Это ты? -- окликнул Петруша.
-- Кто такой? Да это никак барчуки? -- спрашивает озадаченный Евсей. -- Что это вы, господа, по росе-то босыми ножками бегать изволите...
-- Э, ничего, Евсей, мы не бабы! -- тоном удальца сказал Саша. -- Не бойсь, не простудимся... Нам не впервой...
-- Как не простудиться... Ночь сырая стоит, как раз промочите ноги... Ишь вы ведь выдумали что, господа, -- продолжал между тем Евсей, не без изумления оглядывая нас. -- Всем, значит, своим полком прибежали... Али вам в хоромах-то не спится?..
-- Евсей! Ведь это волк? Ведь это на волка собаки брешут? -- спрашивали мы, перебивая друг друга.
-- Кто ж его знает! Должно, что на волка! Вон и гуси повспужались, -- равнодушно отвечал Евсей.
-- Евсей! Можно к тебе лечь? Пусти нас к себе, Евсей! -- просили мы.
В тени большого амбара при входе в осинник была навалена огромная куча соломы; на неё был брошен армяк и большая палка. Около висела старая чугунная доска, которой древность мы считали едва не от сотворения мира, и которая нам всегда казалась чем-то особенно важным и особенно таинственным.
-- Ко мне лечь? Ведь выдумают же, баловники! Словно на соломе лучше, чем на пуховику. Ложитесь, пожалуй, мне что! -- говорил караульщик, собирая армяк. -- Тут ведь не належитесь: прозябнете без полушубка, даром, что лето.
Но мы все, не слушая его замечаний, с наслаждением бросились на солому, и уже вкапывались в неё с хохотом и дрожью, как молодые мышата в ржаной скирд. Так было приятно обмять себе мягкие норочки, и поджать под себя озябшие ножонки; только носы и любопытные глаза выглядывали из-под одеял.
-- Вот славно! Прелесть, как спать на соломе! -- говорил в восхищении Саша. Его улыбающаяся, немножко озябшая мордочка попала как раз под луч месяца, глядевшего через угол амбара, и через это казалась какою-то светящеюся. Как раз над ним вырезалась высокая чёрная фигура старика-караульщика, опершегося на палку и заслонившего месяц. Евсей глядел на нас сверху, добродушно улыбаясь, будто удивляясь нашему удовольствию.
-- Проказники! -- ласково бормотал он, с какою-то любовью разглядывая нас, смирно улёгшихся рядком... -- Ишь, гнездушки себе поделали!.. А ведь узнает маменька, небось высекет; ай нет?
-- Как же, узнает! -- храбрился Саша. -- Мы таки дураки.
-- У! Да и лихой же этот барчук! -- тихо смеялся Евсей. -- Экой чижик маленький, а норовит за всеми... Ей-богу, молодец... Я-то мамаше вашей говорить не стану, а только вы дядьке (- воспитатель. Это еще древрусское понятие. - germiones_muzh.) не сказывайте, дядька бы вас не объявил... Что ж? И хорошо вам так-то? -- сомнительно спросил он.
-- Хорошо, Евсей, отлично! Садись к нам, расскажи что-нибудь...
-- Расскажи!.. -- Евсей, улыбаясь, качал головою. -- Разорили, выдумщики... Что мне рассказывать-то? Нешто я учёный, али грамотный!.. Вот завтра учителя с Щигров привезут, вот тот и пущай вам рассказывает, а у мужика какой сказ?..
Несколько минут все лежали молча, открыв глаза; над нами высоко и глубоко горели звёзды; они роились, мигали и текли над нами целыми мириадами в холодной пустой синеве...
Стих собачий лай, гуси успокоились... Строенья и деревья стояли как околдованные, то в чёрной тени, то облитые голубым сиянием...
-- Это ведь был не волк, а волчица, Евсей? -- спросил вдруг Саша.
-- Волчица! Откуда это только всё узнают господа, -- изумлялся Евсей: -- точно волчица. Оттого она теперь ходит, что покровские мужики щенят её подавили. То её и слуху не было слыхать, а теперь озлилась, пошла шкодить! Уж она своё с них возьмёт.
-- Как возьмёт, Евсей? Разве она знает, кто убил её детей?
-- А то не знает? Стало, знает. Теперь с какого двора жеребёнок, того, значит, беспременно и зарежет -- какой мужик её детей убивал. Уж это она тебе высмотрит... А не трогал бы её -- так боже мой! Курицы не унесёт, пока есть дети малые; за детей опасается.
-- А на двор она к нам не ходит, Евсей?
-- Что ж ей на дворе ходить! На дворе, известно, собаки; она по камышам ворует; утёнка али гуся спроворить -- это её дело, потому птица тоже сон имеет -- она и потрафляет. Какая ведь каторжная! По самую шею в речку зайдёт, к гусям подкрадается -- сколько раз сам видал... -- Евсей зевнул и перекрестил рот. -- Ох, Господи Иисусе Христе!.. Спать-то и меня старика разбирает, на вас глядючи... К свету так ломает, что невмочь, совсем ослаб...
Дружная и искренняя зевота была ему ответом. Глаза против воли закрывались, словно отяжелели от росы; в соломе стало теперь тепло и уютно; кто-то слегка уже похрапывал.
-- Шли бы почивать, господа... Скоро петухи запоют... -- бормотал старик, опускаясь около нас.
Тихо плыли по верху звёзды, тихо выходил месяц всё выше и выше над садом.
-- Евсей, а ты не боишься здесь один спать? -- неожиданно спросил Саша, высовывая из-под одеяла свою белокурую голову.
-- Чего мне бояться? Нешто я некрещёный? На мне крест есть... Зачем бояться!..
-- Евсей, а ты никогда не видал ведьм? -- продолжал допрашивать Саша.
-- Разорил, право, -- зевая и вместе улыбаясь, будто нехотя, отвечал старик. -- Да нешто ведьмы по амбарам ходят? Что им тут делать? Они где около жилья пакости творят, около коровы (- выдаивают. Обернутся кошкой, проникнут... - germiones_muzh.) или лошади, а в амбаре чего ей искать?
-- Так никогда не видал? -- с сожалением повторил Саша.
-- Ну её совсем... Зачем этих тварей на ночь поминать? Не годится...
Длинный и широкий амбар стоял на столбах, аршин от земли; под ним простиралось неведомое нам и безграничное для нас подземелье -- приют всех страхов и диковинок, даже среди бела дня. По окраинам этого мрачного приюта жила иногда старая жёлтая сука, прятавшая в темноте своих разноцветных мордатых щенят; но что было далее вглубь -- фантазия не в силах была даже представить себе. Говорилось между нами, по преданью, будто когда-то давно Пашка по прозванию Козёл, теперь большой лакей, а тогда ещё мальчишка, отличавшийся безумною храбростью, прополз всё подземелье насквозь, спасаясь от побоев своего отца; мы этому подвигу едва верили, хотя знали неустрашимость Пашки.
Еще рассказывали, что тоже очень давно один караульщик видел, как в глухую полночь из-под амбара вылезла большая белая свинья и пошла прямо через поля на Успенский погост (- ведьма тоже, стопудов! В подземельях вообще живут всякие гады. - germiones_muzh.)...
Все эти воспоминания вдруг ударили меня в сердце, как ножом, и я с неописанным замиранием в груди, словно против воли, обратил свои глаза на этот нечистый подвал, который чернел как раз сзади нас; одна куча соломы отделяла наши головы от его пасти... Зачем это только мы выдумали таскаться к караульщику; то ли дело у себя наверху, на знакомых кроватях...
-- Вот у церкви так точно бывает страшно, -- вдруг заговорил Евсей, словно вспомнив что-то. -- Потому что около церкви погост, а на погосте всякого человека хоронят... Там-таки когда и не без греха!..
-- А что, разве ты караулил у церкви? -- робко и слабым голосом спросил Саша.
-- Нет, я не караулил, не приводил Бог, а дядя мой Басист -- вы его, должно быть, не помните, Степашкин отец, -- так тот в уме помешался...
-- В уме помешался? -- ещё боязливее спросил Саша. -- Как же это было, Евсей, расскажи пожалуйста.
-- Да как было? Сторожем он нанимался в церковь на Павшине; караулки тогда не было; он, выходит, спал под колокольней -- знаете небось -- камора там есть, куда покойников ставят; так он в ней жил. Только слышит он в полуночь, сорока у него в горнице чечокает; как так, думает, сорока сюда зашла? Ошарил по стенам -- ничего нет; а она на лестнице чечокает. Полез он на колокольню, махает так-то руками по ступенькам -- темень ведь там, круто, сорока всё чечокает; только не видать её. Залез под самые колокола, глянул вниз -- а там рядом с колокольней большой такой стоит под крест (- колокольни. Высокий такой нечистик - метров 12 наверное. Такой как схватит... - germiones_muzh.), смотрит на него! Он и ударился назад. Заперся в каморку, лёг под полушубок, лежит. Только слышит, бегут двое по паперти, хохочут, дерутся, друг с дружкой борются. Отворили дверь, как захохочут: ты тут зачем? Вон пошёл! Ошарил он впотьмах шапку, взял под мышку, да и пошёл себе вон; пришёл к нам в усадьбу, жену разбудил, белый такой стоит, а шапку всё под мышкой. Так и остался полуумным, пока не помер. Родной дядя мне был, в живописцах учился.
Саша не отвечал и не шевельнулся... Я боялся услышать шорох собственного тела и лежал, не раскрывая глаз... Три брата уже храпели.
-- О-ох! -- кряхтел, зевая, Евсей. -- Когда же это только Господь свет пошлёт... Пора бы уж и петухам... Вы что же, до свету на соломе это спать будете, барчуки?.. -- Ни один барчук не отвечал. -- А, барчуки?.. -- сонно повторил Евсей. -- Все, знать, позаснули... Видишь, дело какое... Что твои воробьи... То тебе калякали, а то вон и спят...
Он тяжело приподнялся и пошёл, не спеша, к дому, посвистывая собак...

ЕВГЕНИЙ МАРКОВ (1835 - 1903. дворянин, писатель-путешественник, этнограф)
Tags: семибратка
Subscribe

  • из цикла МАСКИ, МАСКИ

    МАСКИ АНТИЧНОГО ТЕАТРА 1. античные театральные маски делались просто, быстро (хоть и с умением) - представление могло быть и импровизированным.…

  • из цикла МАСКИ, МАСКИ

    АРАБСКАЯ ЖЕНСКАЯ МАСКА - БУРГА с древних времен (и посейдень во многих арабских странах) женщины носили маску. Это скорее каркас: обруч над бровями,…

  • из цикла МАСКИ МАСКИ

    ДЗАННИ маски комедии дель'арте - социальные: это типажи (доктор, купец...) И региональные: неаполитанец, болоньезец... Традиции две: северная и…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments