germiones_muzh (germiones_muzh) wrote,
germiones_muzh
germiones_muzh

Category:

АЛЬФРЕД ДЁБЛИН (1878 - 1957. немец)

ТАНЦОВЩИЦА И ЕЕ ТЕЛО

в одиннадцать лет ей стали прочить карьеру танцовщицы. С ее склонностью выворачивать суставы и гримасничать да при таком своеобразном темпераменте она, казалось, была создана для этой профессии. До того неуклюжая в движениях она теперь училась владеть своими пружинистыми связками, своими слишком гладкими суставами. Терпеливо и осторожно она снова и снова проникала в пальцы ног, щиколотки, колени. Алчно набрасывалась на узенькие плечи и изгиб тонких рук, бдительно следила за игрой упругого тела. Ей удавалось в самом буйном танце излучать холод.
В восемнадцать лет у нее была легкая, как шелк, фигурка и громадные черные глаза. Лицо по-отрочески удлиненное, с резкими чертами. Голос высокий, без страсти и музыки, прерывистый. Резкая, торопливая походка. Она была холодна, свысока взирала на бесталанных товарок и испытывала скуку от их жалоб.
В девятнадцать лет ее поразил тяжелый недуг, так что лицо ее под иссиня-черным узлом волос замерцало таинственной бледностью. Суставы потяжелели, но она продолжала играть. Оставаясь одна, она топала ногой, грозила своему телу, до изнеможения билась с ним. Она ни с кем не говорила о своей слабости. (...)
Когда Элла кусала губы от боли, мать бросалась на диван и часами плакала. Через неделю старая женщина приняла решение и, уставясь в пол, сказала дочери, чтобы та прекратила себя мучить и легла в больницу. На что Элла не проронила ни слова, а только вскинула на морщинистое, неподвижное лицо глаза, полные ненависти.
Она уже на следующий день отправилась в больницу. Под одеялом в санитарной машине плакала от ярости. Она готова была оплевать страдающее тело, осыпала его горькими насмешками. Она ненавидела мерзкую плоть, с которой была неразрывно связана. Глаза ее расширялись в затаенном страхе, когда она ощупывала отказывающие ей суставы. Как беспомощна она была, как же беспомощна! Машина протарахтела по брусчатке больничного двора. Ворота закрылись за ней. С отвращением танцовщица смотрела на врачей и больных. Медсестры бережно уложили ее в постель.
И вот танцовщица разучилась говорить. В своем голосе она больше не слышала повелительных ноток.
Все происходило по ее воле. С ней обращались с безмерной серьезностью, следили за каждым проявлением ее тела. Ежедневно, почти ежечасно они спрашивали у танцовщицы о его, тела, состоянии, тщательно вносили все в свои бумаги. Сначала это ее раздражало, потом все больше изумляло. Вскоре она впала в состояние подспудного страха и растерянности. Она больше не осмеливалась прикасаться к нему, проводить по нему ладонями. Пристально вглядывалась в свои руки, груди, содрогалась, видя себя в зеркале. Ее рот принимал лекарства, которые она ему подносила. Она провожала горькие капли в их беге вниз и размышляла, что оно с ними делало,
оно, тело, неразумное, властное, мрачное. Она стала маленькой, как муха, и по ночам у ее изголовья стоял смертельный страх. Ее глаза, обращенные к бездонной тьме, стеклянели. Насмешница с мальчишеским лицом стала набожной и по вечерам молилась вместе с сестрами. (...)
Размеренность существования вокруг нее снова ее успокоила, ужас исчез так же быстро, как и появился. Вспыхнула неприязнь к больным в палате. И в резких чертах лица таился гнев, что благоговеют перед ним, перед разлагающимся, разлагающим, на ней же не останавливают взгляда, будто она мертва. Это оскорбляло властную. Она заключила тело в темницу, заковала его в цепи. Это ведь ее тело, ее собственность, которой только она имеет право распоряжаться. (...) Каждый день они ударяли молотками в ее грудь, подслушивали разговор ее сердца. (...) О, ее обирали. С каждым вопросом они уносили частицу ее. Они наседали на нее с ядами, более совершенными, чем иглы и зонды, разгадывали все ее уловки, загоняли в дальний угол ее лисьей норы. Воры забирали все, поэтому ее не удивляло, что она с каждым днем становилась слабее, мертвенно бледная лежала в подушках. Она ожесточилась и стала защищаться. Она лгала врачам, не отвечала на их вопросы, скрывала боль. Когда же к ней снова подходили с расспросами, она каменела в постели, отталкивала сестер и даже хохотала со вдруг вспыхивающей ненавистью в лицо врачам, которые качали головами, строила им злорадные гримасы.
Но такое судорожное мужество она не могла долго сохранять. Ежедневно по палатам расхаживали белые халаты, обстукивали больных, все записывали. Ежедневно и ежечасно появлялись сестры, приносили ей пищу и целебные средства: от этого танцовщица совсем слабела. Она снова оставила игру. Погрузилась в глубокое презрение и перестала сопротивляться. Происходящее ее не касалось. В кровати лежало инфантильное существо, делавшее ее жалкой. К чему бороться за него, к чему завидовать оказываемым ему почестям? Вяло она покоилась в постели. Тело, кусок падали, снова лежало под ней. Его страдания ее не трогали. Когда оно ночами кололо и мучило ее, она говорила ему: „Успокойся до завтрашнего обхода. Скажи об этом врачам, твоим врачам, оставь меня в покое!"(...)
Когда в полдень мимо больницы под бравурную музыку маршировали солдаты, танцовщица, с горящими глазами, плотно сжатыми губами, рывком села в постели, подавшись всем телом вперед. Спустя немного времени пронзительным, хотя и слабым голосом позвала сестру. Танцовщица хотела вышивать и потребовала шелку и кусок льна. Она быстро набросала карандашом на белом полотне странный рисунок. Три фигуры: округлое, бесформенное тело на двух ногах, без рук и головы -- ничто иное, как двуногое тяжелое ядро. Рядом с ним стоит кроткий высокий человек в огромных очках и поглаживает тело термометром. Но пока он поглощенно занимается телом, с другой стороны маленькая босоногая девочка левой рукой показывает ему нос, а правой, снизу, вонзает в тело острые ножницы, и из тела, как из бочки, выливается густой поток.
Танцовщица красными нитками обметывала рисунок, временами весело посмеиваясь.
Она снова хотела танцевать.
Она снова хотела ощущать свою волю, как когда-то, когда сквозь буйство танца излучала холод, когда ее упругое тело колыхалось пламенем. Она хотела танцевать вальс, томный вальс. . . с ним, кто стал ее повелителем, с телом. Напряжением воли ей еще раз удалось схватить его за руки, тело, вялого зверя, отбросить его, перебросить, и оно перестало быть властелином над ней. Торжествующая ненависть всколыхнулась в ней... Оно стояло не справа, и она — не слева, а они — они кружились вместе. Она хотела повалить его на пол, эту бочку, этого колченогого человечишку, неистово раскатить его, набить песку ему в пасть.
Голосом, внезапно охрипшим, она позвала доктора. Подавшись вперед, снизу, она наблюдала за его лицом, когда он изумленно рассматривал вышивку, спокойно произнесла снизу вверх: „Ты, ты, обезьяна, растяпа…" И, отбросив одеяло, вонзила себе в левую грудь острие ножниц. Где-то в углу палаты повис пронзительный крик, И даже умирая, танцовщица сохраняла в уголках рта холодную, презрительную черту.
Subscribe

  • рожденные ползать...

    ...умеют плавать. Нетолько в луже и ручейке, но и в океане. Морские черепахи развивают вводе скорость до 35 км/час - их недогонишь! Как и перелетные…

  • ИЗАБЕЛЛА, или ТАЙНЫ МАДРИДСКОГО ДВОРА (1840-е). - II серия

    ЧЕРНЫЙ ПАВИЛЬОН замок Дельмонте лежал на возвышении, окруженный парком, полным душистых миндальных деревьев и кустов роз, гранатовых деревьев с…

  • ДЖЕК ЛОНДОН

    СИВАШКА (- дикарка, от французского слова sauvage. – germiones_muzh.) — будь я мужчиной… — В ее словах не было ничего обидного, но двое мужчин в…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments