germiones_muzh (germiones_muzh) wrote,
germiones_muzh
germiones_muzh

Category:

МАЛЕНЬКИЙ ЧЕЛОВЕК, ЧТО ЖЕ ДАЛЬШЕ? (Германия, 1932). XLIII серия

КРАСТЬ ИЛИ НЕ КРАСТЬ ДРОВА? ОВЕЧКА ХОРОШО ЗАРАБАТЫВАЕТ И НАХОДИТ ЗАНЯТИЕ ГАННЕСУ
ничего не кончено: жизнь идет своим чередом. Все идет своим чередом. Ноябрь, год спустя: четырнадцать месяцев прошло с тех пор, как Пиннеберг уже не работает у Манделя (- продавцом. Пиннеберг не выполнил норму по продажам, его уволили. – germiones_muzh.). Хмурый, холодный, сырой ноябрь — хорошо, у кого крыша не течет. У них крыша не течет — это заслуга Пиннеберга, месяц назад он заново просмолил ее.
Сейчас Пиннеберг проснулся, стрелки на светящемся циферблате будильника показывают без четверти пять. Пиннеберг слушает, как хлещет и барабанит по крыше осенний дождь. «Не пропускает, — думает он. — Хорошо заделал. Не пропускает. Теперь нам хоть дождь не страшен».
Успокоившись, он хочет перевернуться на другой бок и снова заснуть, но тут ему приходит в голову, что проснулся он от какого-то шума: скрипнула садовая калитка. Стало быть, сейчас постучится Кримна! Пиннеберг касается руки жены, которая лежит рядом с ним на узкой железной кровати, и пробует осторожно разбудить ее, но она все-таки вздрагивает.
— Что случилось?
Овечка больше не знает радостных пробуждений, как прежде; раз ее будят раньше времени, значит, что-то неладно. Пиннеберг слышит в темноте ее прерывистое дыхание.
— Что случилось?
— Тише! — шепчет он. — Разбудишь Малыша. Еще нет пяти.
— Так что же случилось? — снова спрашивает Овечка, и в голосе ее слышится нетерпение.
— Кримна пришел, — шепчет Пиннеберг. — Может, мне все же пойти с ним?
— Нет! Нет! Нет! — горячо протестует Овечка. — Это решено раз и навсегда, слышишь? Нет! Что угодно, только не воровство. Я этого не хочу…
— Но ведь…— пробует возразить Пиннеберг.
Стук в дверь.
— Пиннеберг! — зовет кто-то. — Идешь с нами, Пиннеберг?
Пиннеберг вскакивает с постели и с минуту нерешительно стоит на месте.
— Ну так как же?.. — спрашивает он и прислушивается.
— Пиннеберг! Друг! Бродяга! — доносится снаружи.
Ощупью, впотьмах, Пиннеберг пробирается на террасу — в окне виднеется темный силуэт.
— Наконец-то! Ты идешь или не идешь?
— Я бы пошел, — кричит Пиннеберг через дверь, — вот только…
— Значит, не идешь?
— Пойми, Кримна, я бы пошел, но вот жена… Сам знаешь, женщины…
— Значит, не идешь! — орет Кримна. — Нет так нет, пойдем без тебя!
Пиннеберг глядит ему вслед. Нескладная фигура Кримны темнеет на светлеющем небе. Потом снова скрипит калитка, и Кримну поглощает ночь.
Пиннеберг вздыхает. Он озяб, это не годится — стоять здесь в одной рубашке. Но он стоит и тупо смотрит в окно. Из комнаты доносится голос Малыша:
— Пап-пап! Мам-мам!
Пиннеберг на цыпочках пробирается в комнату.
— Маленькому надо бай-бай, — говорит он. — Маленькому надо еще немножко бай-бай.
Ребенок глубоко вздыхает, и отец слышит, как он поудобнее устраивается в постельке.
— Куку, — чуть слышно шепчет он. — Куку…
Пиннеберг принимается искать в темноте резиновую куклу. Засыпая, Малыш всегда держит ее в руке. Пиннеберг находит куклу.
— На, Малыш, вот твоя кукла. Держи крепче. А теперь бай-бай, маленький!
Ребенок сопит, блаженно, счастливо, сейчас он заснет.
Пиннеберг тоже ложится; он весь закоченел и старается не касаться Овечки, чтобы не потревожить ее.
Он лежит, но заснуть не может, да теперь, пожалуй, и не стоит засыпать. В голову лезет всякая всячина. Сильно ли озлился Кримна, что он не пошел с ним на «дровозаготовки», и сильно ли он может навредить ему, Пиннебергу, в поселке. Потом: откуда взять денег на брикеты, раз у них теперь не будет дров. Потом сегодня надо съездить в Берлин, сегодня выдают пособие. Потом надо зайти к Путбрезе (- домовладелец. - germiones_muzh.), отдать ему еще шесть марок. Деньги Путбрезе не нужны, он все равно их пропьет — с ума сойти, на что люди тратят деньги, которые так нужны другим. Потом Пиннеберг вспоминает, что и Гейльбуту надо отдать десять марок — вот и все пособие по безработице. На что жить и отапливаться следующую неделю — одному богу известно, а может, неизвестно и ему…
Так идет из недели в неделю, из месяца в месяц… Самое безотрадное то, что так будет тянуться вечно. Неужели была такая минута, когда он думал, что все кончено? Хуже всего то, что так тянется дальше, тянется и тянется… и конца этому не видать.
Мало-помалу Пиннеберг согревается, сон овладевает им. Может, все-таки удастся еще чуточку соснуть. Поспать всегда стоит. А потом звонит будильник: семь часов. Пиннеберг мгновенно просыпается, а вот и Малыш обрадованно кричит: «Тик-так! Тик-так! Тик-так!» — кричит до тех пор, пока отец не останавливает звонок. Овечка продолжает спать.
Пиннеберг зажигает маленькую керосиновую лампу с голубым стеклянным абажуром — день начался. Первые полчаса дел у него по горло, он беспрестанно бегает туда-сюда. Только натянул брюки, а Малыш уже просит «ка-ка», и отец приносит ему «ка-ка» — коробку из-под сигарет, полную старых игральных карт; это его любимая игрушка. В маленькой железной печурке, а теперь еще и в плите, пышет огонь; Пиннеберг бежит за водой к колонке, стоящей в саду, умывается, варит кофе, нарезает хлеб, намазывает куски маргарином. Овечка все еще спит.
Вспоминается ли Пиннебергу фильм, который он когда-то — давным-давно — видел? Жена там тоже лежала в постели, она была свежа, как бутон розы, а муж бегал и хлопотал по хозяйству. Увы! Овечка не свежа, как бутон розы, Овечке приходится целый день работать, Овечка бледная и усталая, Овечка вывозит на себе бюджет. Тут совсем другая картина.
Пиннеберг одевает сына и говорит, повернувшись к постели:
— Теперь и тебе пора, Овечка.
— Да, — покорно отзывается она и начинает одеваться. — Что сказал Кримна?
— Ничего. Просто обозлился.
— Ну и пусть злится. Что угодно, только не это.
— Видишь ли, — осторожно говорит Пиннеберг, — это совершенно безопасно. Они ходят за дровами всегда вместе, вшестером — ввосьмером. Тут ни один лесник не посмеет подступиться.
— Все равно, — решительно говорит Овечка. — Мы такими делами не занимаемся и заниматься не будем.
— А где взять денег на уголь?
— Сегодня я опять весь день штопаю чулки у Кремеров. Это три марки. А завтра, наверное, пойду чинить белье к Рехлинам. Это еще три марки. А на будущую неделю опять уже договорилась на три дня. Мои дела идут тут неплохо.
Кажется, в комнате становится светлее от ее слов, от Овечки словно веет свежим ветром.
— Такая трудная работа, — говорит он. — Штопать чулки девять часов подряд — и за такие гроши!
— А стол ты не считаешь? — говорит она. — У Кремеров очень хорошо кормят. Да я еще вам к ужину чего-нибудь принесу.
— Ты должна съедать все сама, — говорит он.
— У Кремеров очень хорошо кормят, — повторяет она.
Уже совсем рассвело, взошло солнце. Пиннеберг задувает лампу, они садятся за стол. Малыш сидит на коленях то у отца, то у матери. Он пьет молоко, ест хлеб, и в его глазенках сверкает радость вновь народившегося дня.
— Когда будешь сегодня в городе, — говорит Овечка, — купи для него четверть фунта хорошего масла. Я думаю, сидеть на маргарине ему не полезно. У него слишком медленно прорезываются зубки.
— Сегодня надо отдать Путбрезе шесть марок.
— Да, надо. Смотри не забудь.
— И Гейльбуту надо отдать десять марок за аренду. Первое — послезавтра.
— Верно, — говорит Овечка.
— Вот и все пособие. Только-только на проезд останется.
— Я дам тебе пять марок, — говорит Овечка. — Ведь сегодня я получу еще три. Купишь масла и постарайся достать на Александерплатц бананов по пять пфеннигов. Здесь дерут по пятнадцать, разбойники! Кто может столько платить!
— Хорошо, — говорит он. — А ты постарайся прийти пораньше, чтобы Малыш не оставался так долго один.
— Постараюсь. Быть может, удастся вернуться к половине шестого. Ты уедешь в час?
— Да, — говорит он. — В два надо быть на бирже.
— Ничего не случится, — говорит она. — Конечно, страшновато оставлять Малыша одного. Но пока ничего не случалось.
— Не случалось — до первого разу.
— Не говори так. Почему нам все время должно не везти? Сейчас я зарабатываю штопкой и чинкой, нам не так уж плохо живется.
— Да, — медленно произносит он. — Да, конечно.
— Милый! — говорит она. — Не всегда же так будет. Не вешай носа. Будет и на нашей улице праздник.
— Я женился на тебе не для того, чтобы ты меня кормила, — упрямо говорит он.
— Но я и не кормлю тебя, — говорит она. — Это на мои-то три марки? Какая чепуха! — Она что-то соображает. — Слушай, милый, ты не хотел бы мне помочь?.. — Она колеблется. — Дело не из приятных, но ты мог бы здорово меня выручить…
— Да? — с надеждой спрашивает он. — Все что угодно.
— Недели три назад я чинила белье у Рушей на Садовой улице. Два дня — шесть марок. Денег я еще не получила.
— Ты хочешь, чтобы я сходил за ними?
— Да, — отвечает она. — Только чтоб без скандала, обещаешь?
— Да, да, — говорит он. — Выцарапаю и так.
— Вот и прекрасно, — говорит она. — Одной заботой меньше. А теперь надо идти. Будь здоров, мальчуган. Будь здоров, Малыш.
— Будь здорова, моя девочка, — говорит Пиннеберг. — Не очень-то надсаживайся на штопке. Парой меньше, парой больше — не все ли равно. Помаши маме, Малыш.
— Будь здоров, Малыш! — говорит она. — А сегодня вечером прикинем, что нам посадить в саду будущей весной. У нас будет пропасть овощей! Обдумай это заранее.
— Ты лучше всех, — говорит он. — Лучше тебя нет на свете… Ладно, хорошо, обдумаю. Привет, женушка.
— Привет, муженек.
Он держит ребенка на руках, и они глядят, как она идет по садовой дорожке. Они кричат, смеются, машут руками. Затем раздается скрип калитки: Овечка выходит на дорожку между дачными участками. Когда ее не видно за домами, Малыш кричит: «Мам-мам!»
— Мам-мам скоро придет, — утешает его отец.
Наконец она исчезает из виду, и они возвращаются домой.

ХАНС ФАЛЛАДА
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments