germiones_muzh (germiones_muzh) wrote,
germiones_muzh
germiones_muzh

Categories:

чёртов переулок; бал; наказание (Российская Империя, институт благородных девиц, 1950-е)

их было трое: Корова, Килька и Метла. Это были сестры, девицы (- незамужние. – germiones_muzh.) благородного немецкого происхождения, и все три занимали должности в N-ском институте (- благородных девиц. – germiones_muzh.). Корова была инспектриса, Килька -- классная дама, Метла -- музыкальная. Жили они во втором этаже, в "Чертовом переулке", то есть узеньком коридорчике, который представлял собой как бы рукав большого коридора, проходившего между классами.
Корова была маленького роста, с выдающимися лопатками и вечно опущенной головой, как бы готовой боднуть; ворчливая и злая Килька действительно напоминала своей точно вымоченной и сплюснутой головой эту многострадальную рыбу; была придирчива, мелочна и изводила нотациями. Метла, худая, длинная, с головой, покрытой бесчисленными рыжими кудерками, издали легко могла сойти за новую швабру, но была добра, сентиментальна и хронически обижена. В том же коридоре жил еще Хорек, безобидная "рукодельная дама", с собственным сильным и скверным запахом.
Воспитанницы всех трех старших классов, выходивших в большой коридор, не заходили в "Чертов переулок" без нужды, только если кому-нибудь надо было плюнуть или выбросить какой-нибудь сор. В минуты рекреации (- «переменка», перерыв меж занятиями. – germiones_muzh.), когда шумные волны бежали из каждого класса и сливались в коридоре в один общий бурный поток, обитательницы переулочка, казалось, сторожили за своими дверями, и не успевала воспитанница сделать туда шаг, как чья-нибудь дверь открывалась и, как из чудо-коробочки, выскакивала обитательница.
-- Вы куда? -- спрашивала она строго на немецком или французском языке.
Застигнутая врасплох воспитанница "обмакивалась", то есть быстро приседала, и отвечала невинно:
-- Никуда, я видела, что ваша дверь отворяется, думала -- вы зовете...
-- Дерзкая! -- шипела дама, захлопывая дверь, а девочка, быстро опустив руку в карман, бросала в воздух горсть мелких, тщательно нарванных бумажек, и те летели, как белые мухи, усеивая собой чистый пол коридорчика.
Только в восемь часов вечера, когда воспитанниц уводили ужинать и затем в верхний этаж спать, в большом коридоре наступала полная тишина. В "Чертовом переулке" открывались двери, и обитательницы его выходили на свободу, гуляли по коридору, изрезанному полосами лунного света, заходили в классы, шарили у "подозрительных" в пюпитрах. Найдя что-нибудь запретное, долго шептались, качая головами, хихикали и скорей уносили добычу к себе, чтобы завтра сообщить о ней дежурной классной даме или даже Maman (- директриса. – germiones_muzh.), смотря по важности открытия.
Иногда Корова и Килька делали ночную облаву на учениц. Поход почти всегда оканчивался удачей. Неприятеля захватывали на биваке (- привал. – germiones_muzh.) с запретной книжкой или за роскошным пиром из сырой репы, огурцов и пеклеванников с патокой (любимое лакомство девиц). Двух-трех, не успевших улизнуть по кроватям, захватывали в плен с поличным, то есть со всем оставшимся имуществом, уводили в средний этаж и расставляли в "Чертовом переулке" по углам на полчаса или на час.
Словом, между большим коридором и его рукавом ненависть была горячая, и велась ожесточенная, ежечасная борьба...
Утро. В коридоре тишина. Изредка сквозь закрытые двери классов доносятся неясные звуки голосов учителей или не в меру звонкий ответ. Во втором классе идет урок рисования. Чахоточный красивый учитель, с большими блестящими глазами и потными руками, подсаживается то к той, то к другой парте, при этом девочки встают, и "подделывает" рисунок, потому что вообще рисование проходит небрежно и, кроме двух-трех талантливых учениц, остальные не делают ничего.
С первой скамейки, там, где виднелась черная как уголь головка Наташи Вихоревой, Чернушки, по классу пошла циркулировать маленькая записочка. Получавшие расписывались на ней тонко, как мушиной лапкой, и, сложив крошечным шариком, перекидывали дальше.
Записочка щелкнула в нос Бульдожку, толстую, тупоморденькую Катю Прохорову; сердитая девочка заворчала, а две-три подруги фыркнули и уткнулись носами в рисунок. От Кати записка упала на парту Баярда -- Нади Франк, рыжеволосой, живой, подчас неудержимо дерзкой и смелой девочки (- Баярд был рыцарь без страха и упрека – это почетное погоняло! – germiones_muzh.); та, расписавшись, перекинула ее Пышке, добродушной Маше Королевой.
Килька, дежурившая в классе, сидела смирно на своем стуле и вязала чулок, но глаза ее, как у кошки, искоса следили за бумажным шариком. Когда записочка долетела до Пышки, сидевшей у края класса, почти рядом с ее стулом, она вдруг схватила девочку за руку со словами: "Geben Sie ab" (- Отдайте – по-немецки. – germiones_muzh.), но Пышка быстро перекатила шарик из одной руки в другую и затем сунула его себе в рот.
-- Отдайте, -- зашипела Килька. -- Geben Sie gleich ab! -- Но Маша усердно жевала бумажку, и когда выплюнула ее на пол, то это была плотная маленькая клецка, которую она еще придавила ногой.
-- Gut, -- только злобно и сказала Килька и нервно застучала спицами.
Бумажка, обежавшая весь класс, возвещала, что сегодня вечером, после ухода Кильки из дортуара, Чернушка задает бал с приличным угощением и приглашает господ кавалеров, дам, лакеев и музыкантов быть на своих местах. Приятная весть и без дальнейшего путешествия бумажки стала теперь известна всем...
День прошел по обыкновению, со всеми перипетиями институтской жизни, и наконец настал час, когда все девочки уже лежали в кроватях.
Дортуар (- спальня. – germiones_muzh.) второго класса, в котором был назначен сегодняшний бал, был теперь как раз в привилегированном положении. Килька из-за своих сестер обитала внизу, в "Чертовом переулке", а француженка, mademoiselle Нот, болезненная миниатюрная старушка, захворала, дверь ее комнаты была заперта; заменявшая ее дама спала в другом дортуаре, и таким образом девочки на ночь оставались совсем без надзора.
Килька обошла еще раз кругом дортуара и посмотрела подозрительно на тридцать головок, заснувших как-то необыкновенно быстро и покорно. Тридцать кроватей, поставленных в два ряда изголовьями одна к другой, чередовались ночными шкапиками. В ногах у каждой стоял табурет, и на нем лежали аккуратно сложенные принадлежности дневного туалета. Высокая ночная лампа под темным зеленым колпаком тускло освещала тридцать серых байковых одеял с голубыми полосами. Все девочки, как куклы, -лежали на правом боку, в ночных кофтах, с руками поверх одеяла, и еще раз показались удивленной Кильке спящими.
-- Gute Nacht, -- проговорила она и вышла. Пройдя большую умывальную комнату, где горничная стлала себе постель в нижнем раздвижном ящике комода, она остановилась и минуты две слушала. Полная тишина!
Тогда она наконец вышла в коридор и спустилась к себе во второй этаж.
Через четверть часа все девочки, кроме самых вялых, сонливых или "безнадежных парфешек", (- примерных отличниц. – germiones_muzh.) были на ногах. Три музыканта сидели на шкапиках и, обернув тонкой бумагой гребенки, настраивали свои инструменты. Кавалеры, запрятав панталоны в высокие чулки, прихватив их подвязками поверх колен, застегнули на груди кофточки, отогнули назад их передние полы, отчего сзади получилось подобие фрака, и углем нарисовали себе на верхней губе черные усики. Дамы сняли кофты и остались в рубашках декольтэ и manche-courte (- короткий рукав. - germiones_muzh.) и коротеньких нижних юбочках. Лакеи, в обязанности которых входило разносить угощение, в отличие от кавалеров были без усов, в сюртуках, то есть в кофточках навыпуск. (- это всё были девочки, институтки. – germiones_muzh.) Кое-где на шкапиках появились свои свечи, с лампы был снят абажур. Бал начался. Вокруг кроватей летали пары. Дамы томно склоняли головки на плечо кавалерам, овевая их растрепавшимися длинными волосами. Музыканты надрывались, играя любимый "Вальс шаха персидского". Лакеи уже разносили вторую перемену -- свежие огурцы с сахаром. Дирижер, Надя Франк, вел танцы:
-- Rond des dames! Cavaliers solo! En avant! (Дамы в круг! Кавалеры ведут! Вперед!) Стой, стой, Бульдожка, ты опять танцуешь с лакеем...
В это время дверь из умывальной приотворилась, загораживавшая ее пирамида из табуретов, надетых верхом один на другой, рухнула. Кавалеры, дамы, музыканты, лакеи разлетелись кубарем по своим кроватям; не только свечи, но и лампа потухла. Корова и Килька, отодвинув табуреты, вошли в дортуар, погруженный во мрак. Горничная, задаренная девочками, только через пять минут могла отыскать спички, и когда лампа была зажжена -- на тридцати кроватях лежало тридцать девочек, все на правом боку, с руками поверх серого одеяла с голубой каймой. Только, о ужас! несколько девочек были без кофт, с распущенными волосами, тогда как строго-настрого было приказано заплетать их на ночь в одну косу. У других на верхней губе еще виднелись черные тонкие усики, на шкапиках всюду лежали остатки запрещенного пиршества...
Килька, с перекошенным от злости лицом, дотрагивалась своими сухими пальцами до ног виноватых и говорила только: "Du, du, du und du, steht auf!" (Ты, ты, ты и ты, встать!) И, как после арии Роберта (- опера «Роберт-Дьявол» Мейербера. – germiones_muzh.): "Восстаньте из гробов!", с кроватей поднялись шесть девочек в белом, которые начали сконфуженно приводить в порядок свои шутовские наряды, вытирать полотенцем лица и кутаться в зеленые байковые платки (платье при ночных экскурсиях не надевалось), затем покорно двинулись в путь за классной дамой.
-- Und morgen werde ich alles Maman erzДhlen! (И утром я все расскажу Maman!) -- громовым голосом добавила Корова.
Это была действительная угроза. Maman докладывалось только о больших преступлениях, и кара за них полагалась серьезная, например "без родных", то есть без допуска на свидание с родственниками в ближайшее воскресенье.
Девочки стихли, непойманные привели себя в должный порядок, убрали все и улеглись. Вскоре дортуар погрузился в настоящий, глубокий сон. Провинившиеся были расставлены почетным караулом по углам и у дверей обитательниц "Чертова переулка". Баярд попала на часы к дверям Метлы. За спиною девочки был кувшин с большим букетом цветов. Надя вдруг с необыкновенной злостью выхватила цветы из воды, своими тонкими нервными пальцами развязала шнурок, стягивавший толстую связку корней, затем смяла, скомкала все головки цветов, туго перетянула их шнурком и сунула в воду. Освобожденные же корни безобразной щетиной топорщились сверху.
-- Метле нужна метла, а не цветы! -- заявила Баярд под одобрительный смех из всех углов.
Дверь комнаты музыкальной дамы тихонько отворилась, и на пороге показалась Метла. Она подошла к окну, протянула руку к цветам и быстро отдернула ее, видя взъерошенное чудовище, затем, поняв злую шутку стоявшей рядом девушки, она повернулась к ней. Выцветшие, но добрые глаза старой девы встретились в упор со злым взглядом серых глаз Баярда.
-- Вы поступили очень скверно, -- сказала она по-немецки, -- эти цветы мне прислала старуха-мать из своего сада. Она слепа, но каждый цветок она сорвала своими слабыми старческими руками и сама связала их в букет.
Слезы закапали из глаз музыкальной дамы, и она бережно, как больного, унесла к себе в комнату изуродованные цветы.
-- Воображаю себе маменьку этих трех граций! -- начала в своем углу Бульдожка.
-- Молчи, дура! -- вдруг крикнула ей Надя Франк (- Баярд. А девка стОит своего прозвища.– germiones_muzh.).
-- Mesdames, mesdames!(Сударыни, сударыни!) -- захохотала Чернушка. -- Не ссорьтесь, Bayard, ne montez pas sur vos grands chevaux!(Баярд, не заноситесь!)
Но Надя Франк вдруг двинулась из своего угла и смело открыла дверь в комнату музыкальной дамы. Она вошла в крошечную прихожую и через открытую дверь увидела в комнате стол, на нем лампу с большим самодельным абажуром из сухих цветов, затем большой поднос, на котором лежал пестрый букет, и бледные руки Метлы, старавшейся спасти менее пострадавшие цветы. При входе Нади она подняла голову и поглядела на нее с недоумением и почти со страхом.
Девочка сделала еще несколько шагов и вдруг, подняв голову, с тем ясным и честным взглядом, за который ее и прозвали Баярдом, заговорила:
-- Mademoiselle Билле, Вильгельмина Федоровна, простите меня...
Руки, державшие цветы, затряслись, бедная музыкальная дама, так несправедливо, так беспричинно травимая всем этим молодым поколением, слышала в первый раз искренний, мягкий голос, называвший ее по имени. Она подошла к девушке и обняла ее. Рыжая головка припала к ее впалой груди, и горячие губы девушки прижались к ее желтой сморщенной щеке. Затем Надя круто повернулась, выбежала в коридор и спокойно встала в свой угол. (- дворянка. Снисхождения не примет. – germiones_muzh.)
Девочки не успели прийти в себя от ее выходки, как открылась вторая дверь и появилась Килька.
-- Ну, большой благовоспитанный девушка, который через год будет in старший класс, может теперь идти наверх и спайть, а завтра Maman будет знайт, что ви вели себя как глюпый маленький мальшик...
Классная дама всегда по ночам, по выражению Чернушки, "переходила в христианскую веру", то есть говорила почему-то, на потеху девочек, по-русски.
Девочки сделали торопливый книксен и, пробормотав какое-то извинение, побежали наверх, молча разделись и легли спать.
На другой день, в первую же рекреацию, когда классная дама ушла в свою комнату выпить чашку кофе, девочки вернулись в свой второй класс и заперли двери.
Тридцать голосов гудели, как рой раздраженных пчел. Всем был смутно известен поступок Баярда, и класс хотел знать окончательно: зачем девушка ходила к музыкальной даме, "оборвать" ее или извиниться?
Бульдожка, получившая вчера "дуру", лезла из себя и находила последнее "подлой изменой", "подлизываньем".
-- Если извинилась, -- кричала она, -- то класс должен наказать ее -- перестать с ней говорить!
Надя Франк вдруг отделилась от толпы и взбежала на кафедру. Рыжеватые волосы ее, попав в луч солнца, горели червонным золотом, лицо с тонкими чертами было бледно, серые глаза, с расширенными зрачками, глядели сухо и злобно.
-- Вы хотите знать, в чем дело? Извольте: я просила прощенья у Вильгельмины Федоровны, да, затем и ходила, вот что!
-- Вильгельмина Федоровна! Это еще что за новости?! Скажите, какие телячьи нежности! Ах дрянь этакая Франк, да как она смеет? Рыжая, хитрая! Франк вечно из себя разыгрывает рыцаря!
Девочки окружили кафедру и кричали все разом. Просить прощения было делом унизительным, более того -- чудовищным, и злило всех, как измена традициям. А Франк стояла на кафедре и повторяла:
-- Да, да, просила прощения, и она меня простила, пусть теперь сунется кто-нибудь ее травить. Вы знаете, что это за цветы и кто их собирал! Она при вас сказала: ее старая слепая мать. Вы только поймите, слепая, рвала цветы и прислала их своей дочери. Вчера ты фыркнула, Бульдожка, на это, ну а вот теперь, здесь, днем, перед всем классом фыркни-ка еще раз! Ага, не можешь? Свою маму вспомнила? Вот так-то и я, как подумала, что у нее мама добрая, да слепая, да как увидела, как она бережно цветы расправляет, вот так у меня сердце и повернулось. И чего мы ее травим-то? Что она нам сделала?
Девочки молчали.
-- Она мне раз дала пастилу, -- объявила Бульдожка.
-- А за меня раз просила прощенья у Кильки, которой я нагрубила, -- проговорила Пышка.
-- Да, она не злая, -- пробормотала Назарова.
-- Все равно! Все равно! -- крикнул кто-то из задних рядов. -- Она живет в "Чертовом переулке", значит, нам враг, и ты не смела просить прощенья, если она нас обидела!
-- Ну, в этом мне никто не указ! -- Франк соскочила с кафедры. -- А ты, Вихорева, не должна была бы этого кричать, помнишь, ты солдата за пеклеванником и за патокой посылала. (- дворниками и слугами в такие учреждения брали отставных солдат. Дисциплинированных. – germiones_muzh.) Он нес да мне и передал, а меня Корова поймала, я стоя за отдельным столом обедала. Что, хорошо было? А ведь я тебя тогда не выдала! Что же ты теперь на меня накидываешься?
-- По-моему, Надя права! -- сказала молчавшая до сих пор Шкот. -- Ведь она не за вас просила прощения у нее, а за себя, дайте же каждому свободу судить самому свои поступки. По-моему, Вильгельмина Федоровна никогда нас не трогает.
"Какая эта Шкот умная и как хорошо говорит!" -- подумала Франк.
-- На месте Франк я бы сделала то же самое, -- заявила Лосева, -- она не имела права трогать чужие цветы.
Франк снова вернулась на кафедру и, опершись на нее локтями, следила за классом. Поднялся горячий спор, мнения разделились, девочки одна за другой переходили на сторону Шкот и Франк, наконец на стороне негодующих осталось только пять-шесть учениц, бравших уроки музыки у Метлы и не любивших ее . только за то, что не любили и обязательные, скучные уроки музыки, к которой не имели ни малейших способностей.
-- Вы только посмотрели бы на нее во время урока музыки, какая она злющая! -- доказывала Вихорева.
-- Да ведь тебя можно роялем по голове ударить, когда ты дубасишь свои гаммы!
-- Три года врешь все на одном и том же месте!
Спор перешел в хохот.
-- Вот что, mesdames! -- на кафедру рядом с Франк забралась Назарова. -- Травить или не травить Метлу?
И общим голосом решено было не травить.
Резкий звонок прервал шум, в класс вошла классная дама и почти вслед за нею учитель русской словесности Попов...

НАДЕЖДА ЛУХМАНОВА (1844 - 1907). ДЕВОЧКИ. РАССКАЗЫ ИНСТИТУТКИ
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment