germiones_muzh (germiones_muzh) wrote,
germiones_muzh
germiones_muzh

Category:

ДЖАМАЛ МИР САДЕКИ (1933 - 2003. иранец)

СЛОМАННЫЕ ВЕТКИ

ночью я проснулся. Все спали, сопение и храп наполняли комнату. Я поерзал, улегся поудобней, поближе к корси (- низкий столик с жаровней подним. Старинный иранский отопительный прибор. – germiones_muzh.), и стал смотреть сквозь дрему, как дрожат на стене тени от веток. Под самым окном, у фонаря, росло старое тутовое дерево. Последняя буря сломала несколько толстых веток, и теперь они, как лезвия кинжалов, зловеще торчали среди нетронутой листвы.
Сколько раз мой Хадж-ага твердил, что это дерево — хорошая лазейка для воров, и все собирался отпилить толстые ветки, что нависали прямо над нашей крышей! А мне стоило только взглянуть на это дерево — и в голову так и лезли всякие истории про воров и разбойников. Этих историй мой Хадж-ага знал бессчетное множество. И когда, скажем, у нас собирались гости, Хадж-ага любил блеснуть одной-двумя, выбирая, конечно, самые страшные, и каждый раз повесть его вызывала трепет у слушателей, поражала их воображение. И каждый раз история завершалась благополучно: Хадж-ага, целый и невредимый, вырывался из лап грабителей.
«Иду я ночью по дороге, вдруг из темноты вырастает фигура, в руке — длинный нож. „Стой, говорит, если тебе жизнь дорога. Выкладывай деньги…“» Так начинались обычно рассказы Хадж-ага. Потом следовало описание, как с помощью бога отцу удавалось вырваться и бежать и как вор, огромный, с ужасными длинными усами, гнался за ним, но не смог догнать, потому что отец на бегу не переставая читал «Аят ол-Корси» (- молитва в минуту опасности. – germiones_muzh.) и дул вокруг себя, отгоняя нечистую силу.
Маленький Ахмад с замиранием сердца, затаив дыхание, слушал эти рассказы. Глаза его загорались, и он опасливо озирался, словно ожидая увидеть в темноте на пороге огромного, страшного детину с ножом, который цыкнет на всех и пригрозит хриплым голосом, совсем так, как изображал это наш Хадж-ага: «Если кто пикнет, я живо успокою!..»
Ахмад очень боялся темноты. Еще бы: где темнота, там и воры. Стоило матушке вечером зажечь лампу, он начинал реветь. Ему казалось, раз зажигают свет — значит, наступает ночь, а с ней приходит и темнота. Выйти из комнаты вечером он боялся: вдруг в углу притаился вор. Воры являлись ему во сне, и он просыпался, плакал, звал матушку…
Под порывами ветра тени веток схлестывались, точно полчища безобразных, злых человечков. Так по крайней мере казалось мне, когда я вглядывался в очертания теней на стене. Вдруг я вспомнил, что сегодня после обеда с улицы раздались крики: «Вор… вор! Хватайте его!..» Выбежав на улицу, я увидел толпу. Старики, дети, мужчины и женщины сгрудились вокруг щуплого смуглого парня, норовя каждый пнуть и стукнуть его, выкрикивая оскорбления. Я стал протискиваться сквозь частокол рук и ног: оглушенный ругательствами и криками, вор лежал на земле, избитый, неподвижный, как мертвец. Изо рта и носа сочилась кровь…
Я вспоминал все это, глядя на тени от веток, и вдруг мне показалось, что наверху кто-то двигается… Да, верно, кто-то ходил по нашей гостиной. Я услышал, как разбилось что-то, как зазвенела в буфете матушкина серебряная посуда, самая большая наша драгоценность… Я накрылся с головой, но сон не шел, а шум наверху продолжался. Теперь даже казалось, что ходят совсем рядом, у моего изголовья. (В рассказах Хадж-ага так именно и происходило — один вор с занесенным ножом садился над головой хозяина, а остальные грабили вещи… [- рассказы отца героя о страшных ворах связаны с иранской субкультурой лутИ – уличных храбрецов-поножовщиков. – germiones_muzh.]) Какое-то оцепенение охватило меня, я не мог сделать ни малейшего движения, а сердце бешено колотилось, отдаваясь в ушах. Мысли смешались.
Я полежал немного, успокоился, взял себя в руки — высунул голову из-под одеяла и быстро огляделся.
Хадж-ага мирно и громко храпел. Поодаль, рядом с матушкой, посапывал во сне малыш Ахмад. Я чертыхнулся про себя, отгоняя нелепые страхи, и вспомнил, как матушка напускалась на Ахмада: «Ах, чтоб тебя! Чего испугался?.. Какие воры? Где? Вон Джафар не боится, и ты не бойся…»
Маленький Ахмад, подняв лицо, смотрел на меня во все глаза. Забывая свои страхи, он начинал хорохориться: «И я не боюсь… Ничего не боюсь!» А матушка приговаривала скороговоркой, отгоняя сглаз: «Скажи: „Не дай бог“, скажи: „Только бога боюсь…“»
Но сейчас, как я ни старался, мне не удавалось избавиться от звуков и голосов. Было ясно: кто-то ходит по нашей гостиной, прямо у меня над головой. Ходит осторожно, из одного конца комнаты в другой. Может, это тетушка Асмат? Тетушка Асмат приехала к нам в гости. Может, не спится ей, вот она и ходит? Но тут я вспомнил, что тетушку Асмат устроили в комнате рядом с гостиной.
Я закрыл глаза, стараясь ни о чем не думать, и сразу же вскочил: наверху отчетливо зазвенела посуда! Не могло быть никаких сомнений. Я невольно окликнул матушку, хотя, конечно, будить-то надо было отца.
Приоткрыв заспанные глаза, матушка спросила:
— Чего тебе… Чего тебе, чтоб ты сдох?!
— Мама, там, в гостиной, кто-то ходит…
— Приснилось тебе… спи… — сонно ответила матушка, и глаза ее закрылись.
— Честное слово, кто-то ходит… Вот послушай сама… — настаивал я. В ответ раздалось похрапывание.
И только я собрался снова разбудить ее, наверху завизжала тетушка Асмат:
— Во-о-ры-ы!..
Хадж-ага и матушка сразу проснулись. Тетушка Асмат продолжала визжать. Отец в растерянности сидел на тюфяке и дрожал. Матушка вывернула фитиль лампы и закричала на отца:
— Ну, вставай, отец семейства!.. Иди погляди, что случилось!..
Хадж-ага, ухватившись за край корси, через силу поднялся, стал метаться по комнате и искать свою аба (- накидка с прорезями для рук. – germiones_muzh.).
Маленький Ахмад тоже проснулся и сидел на постели, словно нахохлившаяся птичка. В его блестящих глазах застыл страх, лицо побледнело. Несколько мгновений сидел он, уставившись в угол, потом вскочил, бросился к матушке, вцепился в нее и заплакал:
— Воры… воры пришли… убьют нас…
Хадж-ага беспомощно сновал по комнате. Небольшой, круглый, он топтался, чем-то напоминая суетливую, испуганную перепелку. Он таращил глаза и дрожащими губами шептал молитву.
— Ты что, ослеп? Это что там, не твоя ли аба?! — закричала матушка.
Я взял лампу из ее рук и вышел вслед за отцом. Тетушка Асмат смолкла. Кругом темно, тихо. Подошли к двери во двор — заперта на засов. Словно человек стоит, заведя руки за спину (- это длинный поперечный засов на двери. – germiones_muzh.). Стоит и вроде насмехается; чего это мы всполошились…
Тетя Асмат лежала в обмороке, на губах — пена. Матушка стояла у ее изголовья, она замахала на нас руками, приказывая выйти. Мы вышли, и Ахмад увязался за нами. Глаза горят. Жмется ко мне. Мы идем друг за другом. Холодно, даже дыхание перехватывает. Поднимаемся и медленно обследуем комнаты. Лампа отбрасывает неровную тень, и мне чудится, будто кто-то прыгает от стены к стене, прячется в темных углах, пережидает за зеркалом, проскальзывает за занавески.
Отец шагает, не отрывая глаз от зыбкого язычка лампы. Он весь сжался, как мяч, и словно ждет удара. Рядом со мной семенит маленький Ахмад, стиснув в мокрых ладонях мою руку, возбужденно заглядывая в мои глаза. Когда его тельце в страхе прижимается ко мне, на душе становится горячо и я ощущаю новый прилив сил. Я чувствую себя самым храбрым, самым смелым. Я шагаю и как будто даже ничего не боюсь, но сердце так и падает вниз от каждого звука.
Наш Хадж-ага идет медленно и осторожно, будто по краю пропасти, в которую можно угодить, если не быть начеку. И его шаги кажутся скорее медленным отступлением, нежели движением вперед. В желтом свете лампы лицо его выглядит странным. Одутловатые щеки, вытянутые трубочкой губы, из которых со свистом вырывается дыхание. Когда мы осматриваем буфет и заглядываем за занавески, свист становится особенно отчетливым.
В гостиной все перевернуто. Ковер наполовину скатан. Занавеска сдернута и брошена на пол и на ней в кучу свалены вазы, пепельницы, кропильница, сосуды с розовой водой, подносы, каминный экран и скатерти. Стеклянная дверца буфета, где хранилось серебро, неловко выбита, но там, кажется, все цело. Матушкины вещи в шкафу все на месте, на месте и ее шкатулка с серьгами и браслетами. Воры, видно, очень спешили, они кидали в кучу все, что попадало под руку.
Мы обошли комнаты и двор, потом вернулись, поднялись на чердак и тут обнаружили на лестнице пятна крови. Пятна были совсем свежие и блестели, как живые существа. А наши ноги наступали на них и растаптывали, словно каких-то насекомых.
Первым заметил эти пятна Ахмад. Он нагнулся и тронул одно, а потом поднес палец к лампе. Я увидел кровь и вздрогнул. Подняв повыше лампу, я старался обходить блестящие кружочки крови (- именно так. Кровь всегда застывает кругами. – germiones_muzh.). Когда же нога попадала на них, мне даже чудился слабый писк.
Дверь на крышу была распахнута. Сорванный железный засов болтался сбоку, как сломанная рука. На крыше толпились соседи, разбуженные воплями тетушки Асмат и нашим топотом. (- на Востоке люди летом даж спят на плоских крышах. – germiones_muzh.) Поеживаясь от холода, с лампами, все двинулись по кровавому следу. Подошли к старому тутовому дереву, обогнули его, прошли по соседним крышам и опять вернулись к нам. След пропадал здесь. Все заговорили, заспорили разом:
— Много крови потерял… Рана, видно, глубокая…
— Чтоб ему в аду гореть, чтоб шею сломать!
— Луны нет, а то бы нашли его, выродка этакого, задали бы ему как следует, чтоб долго помнил…
— В такой тьме спрятаться ничего не стоит. Небось где-нибудь притаился и следит за нами…
Люди кричали:
— А что, много он украл?
Кто-то переспросил:
— Поймали, что ли?
— Ну и ветер, не приведи господь… Тут и замерзнуть до смерти недолго. Знают черти, безбожники, когда на грабеж выходить…
Вместе с толпой соседей мы снова пошли и осмотрели все закоулки в доме — не дай бог, не спрятался ли там вор!
Хадж-ага оправился от испуга и расхаживал с видом полководца-победителя. Страх прошел, он перестал бормотать про себя молитву, лицо приняло спокойное выражение. Все продолжали обсуждать происшествие.
— Эх, вот этими бы руками поймал бы и задушил его… Проклятые, два месяца назад залезли ко мне, унесли все до нитки. Куда я ни ходил, куда ни обращался — ничего… Кто поможет? Они там все одной веревочкой связаны, все заодно…
Потом все пошли к нам, уселись у корси. Матушка поставила самовар, насыпала на блюдо тыквенных семечек, положила апельсинов и разместила все на корси (- забавно, что персы обычно кладут к фруктам огурцы. – germiones_muzh.). А тетушка Асмат, окончательно придя в себя, уселась в самом центре и начала описывать, как все было.
— Просыпаюсь оттого, что разбилось где-то стекло… Слышу, в гостиной ходят, я от страха чуть не умерла. Что со мной сделалось, невозможно передать. Вдруг, думаю, он сейчас войдет сюда и схватит меня за горло?
Исмаил-хан, сосед, что жил с нами дверь в дверь, прервал ее:
— Я тут на днях вижу, расхаживает оборванец, оглядывает дома и так и этак. Страшный: усы здоровые, за уши свисают, глаза кровью налиты, так и горят. Такого встретишь — днем испугаешься, не то что ночью.
— Ну и времена, господи, — подхватил кто-то, — ни спокойствия, ни веры. Люди шагу ступить не могут за порог дома… Еще бы, теперь ограбят дом, вынесут вез дочиста… а куда пойдешь?..
Тут вступил и мой Хадж-ага и рассказал длинную историю о том, как вор убил мать и пятерых детей: отрезал головы и положил им на грудь.
Тем временем рассвело, соседи разошлись по домам, чтобы совершить намаз. А потом я, Хадж-ага и маленький Ахмад взяли свертки с бельем и пошли в баню. Была суббота, и в школу надо было явиться опрятным. Вещи для бани матушка приготовила еще с вечера.
На улице снова пошел снег. Мелкие, невидимые крупинки падали на лицо и шею, обжигая и холодя. Когда возвращались домой, кругом заметно побелело. Снег поскрипывал и потрескивал под ногами, словно сухие щепки в огне. Ахмад бежал впереди, выпуская клубы белого пара. Возле нашего дома стояли люди. Задрав головы, все смотрели на дерево.
Там, на сломанных ветках, торчала фигурка. Худой, сморщенный человек, одетый в какую-то рвань, висел, проколотый острием сука. Костлявые руки и ноги, одеревеневшие от мороза, свисали безжизненно, как маятник остановившихся часов.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments