germiones_muzh (germiones_muzh) wrote,
germiones_muzh
germiones_muzh

шляхетская распря за землю: подмога и наезд (конец XVIII - начало XIX вв.)

— …минимум… тысячу талеров по окончании дела и ввод вас во владение Секиринком (- имением предков, захваченным Вихулами, которое хотел вернуть Собеслав Секиринский. – germiones_muzh.); а на издержки и разъезды особо, сколько будет по счету.
— Не буду с вами торговаться — сказал Собеслав, — хотя мне это кажется уже слишком много; но, с моей стороны, объявляю условием, чтобы дело закончить как можно скорее.
— Нет нужды заключать такое условие, — сказал юрист, — время у меня дорого; но с моей стороны есть еще условие.
— Еще условие?
— Одно только, и именно вот какое, чтобы вы, вверяя мне свое дело, вверили его вполне, чтобы вы без меня ничего не предпринимали, во всем держались моего совета и, словом, во всем, что касается до нашего дела полагались на меня.
— Согласен и на это.
— Итак, не теряя времени, потому что время дорого, даю вам вот какой совет: вы не безопасны от Вихул. Знаю, наверное, что вам готовят и будут готовить тысячи напастей, чтобы сбыть вас с рук каким-нибудь насилием. Одни вы своею особою против их шайки не устоите; надо вам тотчас же приискать себе несколько приятелей телохранителей, неотступных ангелов-хранителей, которые были бы готовы во всякое время взяться за саблю для вашей защиты.
— Где же мне найти их?
— Это уже мое дело. Я навербую их здесь в Черске с полдесятка и пришлю к вам. Но без них вы не должны делать ни шагу, ни здесь, ни в деревне.
Собеслав поблагодарил пана Адама за такую заботливость, хотя тут же подумал, что эти приятели дорого будут ему стоить, и много с ними будет хлопот. Но что делать!
Адвокат взял с собой бумаги, получил немного денег на первые расходы и тотчас, сев в бричку, поспешно уехал искать приятелей, с которыми советовал Собеславу отправляться в Черчицы и спокойно ожидать, как говорил он, felicem aventum его хлопот.
Через несколько часов послышался шум перед домом, Собеслав догадался, что приятели начинают собираться. Выглянув в окно, он в самом деле увидел двух плечистых серокафтанников, из которых один вел за узду коня, а другой шел с мужиком и парой лошадей позади, громко спрашивая о квартире пана Секиринского. Квартиру им указали; пара огромных верзил с шумом ввалилась в комнату, представляя один другого вельможному пану.
— Егомосць пан Урбан Паневка, ловчичевич вышгородский.
— Егомосць, пан Филоктет Процинский, обозникович закрочимский.
(- паны явно обедневшие шляхтичи. Но каждый стремится подчеркнуть, что его предки выполняли почетные должности: у одного – ловчего, у другого – обозного. – germiones_muzh.)
Пап Урбан, трехаршинный плечистый мужчина с усами, торчащими далеко за пределами физиономии, загорелый, как цыган, с морщинистым лбом, с пятнами на лице и с подбритой лысиной был одет в кунтуш из серого сукна, вытертый до ниток на плечах, обут в сапоги, залатанные без всякого лицемерия, и опоясан кожаным поясом с бляхой и сабелькой в кожаных ножнах. Он играл роль ловкого и учтивого кавалера, беспрестанно смеялся, кланялся, вставал со стула, церемонился на всяком шагу, при всяком выражении, но в глазах его было написано грубое буйство.
Пан Филоктет был немного ниже, но так плечист, что напоминал собою хорошо связанный сноп соломы. Этот господин не таил своего ухарства, широко размахивал руками, громко стучал каблуками, переставлял стул, стучал об пол, гремел всем, к чему только прикасался, и всего больше хлопотал о шляхетском достоинстве, не давая никому первенствовать перед собою. Он говорил мало, но сильно бранился и за каждым словом повторял «Ciumperdi», особенно когда он был кем-нибудь недоволен. (- по-италиянски это слово значит «Который» и часто применяется в официальных речах. – germiones_muzh.) Его обыкновенно звали Циумпердою и знали миль на шесть в окружности по той особенности, что он в течение дня мог выпить бочонок пива и, опорожня его, взять под руку, как фуражку, и выйти в добром здоровье и не спотыкаясь.
Едва эти господа уселись и деликатно намекнули о меде, который, по их мнению, должен быть здесь отличный, как явился и третий, не такой уже видный, но тонкий, худощавый, смиренный, бледный, молчаливый, — как дерево, и беспрестанно складывавший руки так, как будто приготовлялся молиться. На нем было что-то похожее на капот гранатового цвета и охотничья сумка, у пояса висела сабля, которую он называл ножиком, а под рукой он держал небольшой узелок, который положил у двери. Он отрекомендовал себя, что он оседлый обыватель земли Вышгородской; потом сел тихо в уголке, окинул взглядом двух атлетов и, сложа руки, принялся прилежно рассматривать потолок. Что касается до господ Урбана и Филоктета, то они приветствовали его учтиво и даже дружески.
На столе явился мед, а с ним вместе вошла четвертая фигура, смеясь и кивая головой. Это было нечто очень живое, одетое кургузо, с претензией на щегольство и молодость. Рыжий хохол его торчал вверх, усики туда же, в ухе сережка по-немецки, сабелька на позолоченных ремешках; пестрый пояс был свернут затейливо, чтобы скрыть протертые места, сапожки были старые, но красного сафьяна. Маленький, проворный, веселый, егомосць пан Афанасий Байдуркевич был уже не трезв, потому что от него так и разило запахом водки, лука, пива, а нетвердый выговор обнаруживал, что в голове его слишком сильно играет воображение.
— За особенную честь и сердечное удовольствие считаю, — начал он, — служить пану такого громкого имени. Меня прислал достойный Адам Панцеринский, и я пылаю нетерпением быть вам полезным, а если есть стаканчик, так я бы попросил меду.
Стаканчик нашелся по необходимости, и учтивый пан Урбан вместе с размашистым Филоктетом и со смиренным Углем присоединились к нему, чтобы пить за здоровье Секиринского. Скоро все четверо единодушно согласились в мнении, что и закуска не была бы делом лишним. Подана была и закуска, но оказалась такою соленою, что надобно было возобновить возлияние. Наступила и ночь, а господа приятели все еще толковали, сидя за столом, и всего больше о Вихулах и себе самих. Один только пан Уголь молчал и сидел со сложенными руками и поникшей головой, но очередь наблюдал добросовестно и не допускал товарищей забывать себя. Собеслав мало принимал участия в разговоре, но многое узнал из разговоров своих приятелей о местных взаимных отношениях шляхты, которые были ему совершенно неизвестны.
Утром после завтрака, о котором не нужно было напоминать честной компании, шляхта должна была ехать с Собеславом в Черчицы; не исключая Угля, который не сделал шага из квартиры, и учтивого Урбана, который также не оставлял Собеслава ни на минуту, остальные разошлись по своим надобностям. Филоктет, заняв талер, отправился на короткое время к какому-то приятелю, а Афанасий пошел любезничать с шинкаркою, которая жила напротив, и возвратился только к полудню. Двое первых сели на лошадей: Филоктет обещал догнать их, а Байдуркевич присоседился к Собеславу в бричке и привязал к ней свою клячу под предлогом, что вчера натер себе о седло ногу.
Такою кавалькадою двинулись они с места после обеда и вечером достигли Кошачьей-Горки. Тут естественно надобно было отдохнуть, потому что конные приотстали, а Байдуркевич советовал обождать их, чтобы ночью было безопаснее ехать его патрону, которого он занимал между прочим разными рассказами и пугал могуществом Вихула, по-видимому для самого его довольно страшным.
Они вошли в избу, в которой сидел еврей у печки, еврейка за столом и какой-то мужик у порога. Мужик очень пристально всматривался в приезжих, потом вышел из избы, осмотрел со всех сторон повозку и лошадей и бегом пустился в лес. Это не ускользнуло от внимания Собеслава. Он шепнул на ухо Байдуркевичу, чтобы он держал ухо востро, но сквозь сумерки не заметил, как тот побледнел и задрожал. На беду отставших по дороге все еще не было, а на Филоктета трудно было и рассчитывать, потому что по общему мнению он разве через полчаса должен был присоединиться к своим товарищам.
Собеслав скоро заметил по некоторым маневрам Бандуркевича, что от него не следует ожидать большой помощи, и решился, положась на волю Божию, обождать в корчме, пока, наконец, подъедут пан Урбан и смиренный Иосафат (- то есть пан Уголь. Иосафат в Библии – благочестивый царь. – germiones_muzh.).
Начинало уже быстро темнеть. Байдуркевич, жалуясь на зубную боль, лег в бричке и зарылся в сено на самое дно. Собеслав, посвистывая, прохаживался перед лошадьми и время от времени заглядывал в корчму.
Вдруг на Секиринской дороге показалось два всадника. Они ехали быстрым галопом; прискакав на тяжело дышащих лошадях, огляделись вокруг и слезли на землю. Лица их были сердиты, взгляды задорны, голоса громки. Вошли они в избу, пошептались с евреем, вышли опять и, остановясь перед навесом, посматривали с нетерпением на дорогу, ведущую в Секиринок; изредка они посмеивались и потирали руки, как люди, готовящиеся к приятному занятию. Байдуркевич лежал в бричке и стонал. (- вот казлина! – germiones_muzh.)
— Не отправиться ли нам далее? — проговорил он. — Они догонят нас.
Собеслав ничего не отвечал.
— Что, брат свистун, — сказал один из приезжих, — куда тебя Бог несет?
— Куда глаза глядят! — отвечал Собеслав. — А вас, господа мародеры, куда?
— Навстречу твоей милости.
— Ну, так и ладно! — сказал Секиринский. — А что вам от меня надо?
— Мы хотели узнать, долго ли твоя милость будет кормить лошадей у Кошачьей-Горки.
— Сколько захочется.
— А если бы нам захотелось, чтобы твоя милость не кормила здесь?
— Что же делать? Не всем одно и то же нравится.
Байдуркевич шепнул из брички:
— Не задирайте их, пока наши не подъедут. Я слышу уже топот.
— Этот топот на Секиринской дороге, — сказал ему потихоньку Собеслав, — приготовься.
— О, если бы вы знали, как у меня болят зубы! (- ссучонок. Этак из Собеслава друшлаг сделают. – germiones_muzh.)
Собеслав опять обратился к забиякам.
— Панове братья, — сказал он серьезно и с важностью, — вы ищете предлога для ссоры?
— Почему же нет, когда представится удобный, — отвечали они со смехом.
— Что же вы называете удобством? Пятерым на одного, что ли? По-разбойничьи?
Шляхтичи очевидно смешались, но один тотчас оправился.
— Что ты нас считаешь буянами? Что ты за человек?
— Ты знаешь, кто я, как и я знаю, кто вы.
— Например?
— Приятели Вихулы.
— Сразу попал. Врасплох его не захватишь. Удалый парень. Так ты, мосци-пане, знаешь, что мы от тебя желаем?
— Как нельзя лучше, только это ни к чему не приведет.
— Не приведет? А как мы тебя хорошенько потреплем?
— Попробуйте!
Но шляхтичи, не пробуя, все поглядывали на дорогу в Секиринок, откуда с каждым шагом яснее и яснее слышался топот лошадей. Наконец, прискакали четыре всадника под предводительством Ксаверия (- Вихулы. – germiones_muzh.), у которого была на лбу повязка (- после дуэли с Собеславом. – germiones_muzh.).
— Вставай и берись за саблю! — сказал Собеслав Байдуркевичу.
Нечего было делать. Пан Афанасий медленно вылез из брички, ощупал свою сабельку и неохотно поместился за спиною Секиринского, повторяя ему шепотом:
— Не торопись, пока не подъедут наши.
Но совет был напрасен, потому что приезжие окружили Собеслава, обнажив сабли с криком:
— А ну, разбойник! А ну, Секира, а ну трутень!
Собеслав, не теряя присутствия духа, прислонился к бричке и, обнажив свою саблю, стоял твердо, как стена.
— Мосци-панове! — сказал он. — Если вы шляхтичи, а не разбойники, и имеете против меня что-нибудь, то я готов каждому из вас служить поочередно, но только как следует, по одиночке, а не отбиваться от вас, как от стаи волков.
— А! Он еще бранится.
И все подняли сабли, как будто хотели разрубить его на части, а между тем Вихула кричал:
— Отхлестать его плашмя, отхлестать его!
(- плашмя саблей угощали проигравшего бой. При желании так легко можнобыло сделать дураком, а то и убить какбы ненароком. Этот замечательный по благородству обычай нечасто поминают поклонники шляхетной культуры. – germiones_muzh.)
Байдуркевич, приняв во внимание зубную боль и неравенство сил, спрятался под бричку и уже думал как бы удрать незаметно в лес.
Поднялся страшный крик с целью застращать Собеслава, но тот, несмотря на свою бледность, стоял непоколебимо.
— Хочешь спастись от смерти? — закричал Ксаверий. — Подпиши отречение от Секиринка и убирайся к черту!
Секиринский в ответ на это только засмеялся.
— Что? Нет? Так мы тебя по кускам разнесем на саблях!..
— Что будет, то будет, — сказал Собеслав.
И едва произнес он эти слова, как на него посыпались сабельные удары. Один из нападающих сильно ранил его в плечо, рука его опустилась, глаза сомкнулись, и он упал без чувств. Но в ту же самую минуту прискакали Урбан и Иосафат. Увидя их, и Байдуркевич вылез из-под брички и начал кричать и размахивать саблей.
Приятели Вихулы, застигнутые врасплох неприятелями и испугавшись своего подвига, потому что считали Собеслава мертвым, вскочили на коней и разъехались, кто куда попал.
В это время прискакал и Уголь.
— Ого, — крикнул он, — есть работа!
— Была да ушла, — отвечали ему. — Наш принципал ранен. Положить его в бричку. Дайте сюда водки. Эх, народ, остались назади, а тут на него напали, пан же Байдуркевич спрятался под бричку.
— Кто? Я под бричку!? — крикнул тот пронзительным голосом. — Я! Посмотрели бы вы, как я тут рубился. Но пятеро на двоих не шутка! Кажется, я где-то ранен.
— В спину, — сказал Уголь, который из смиренного и молчаливого превратился в забулдыгу.
Байдуркевич хотел обидеться, но Филоктет закричал:
— Циумпердо! Молчи, да помоги положить пана Секиринского в бричку. Давайте сюда перевязку.
Байдуркевич хлопотал около раненого больше всех и уверял, что разбойники не ушли без ран; он даже хотел показать товарищам саблю, но тут же вспомнил, что в темноте они не заметят на ней следов крови.
— Покажешь на кухне у пана Корниковского, — прибавил к общему удовольствию смиренный Уголь и опять жестоко обидел смиренного Байдуркевича.
Осмотрели у Собеслава раны. Самая тяжелая была нанесена в плечо; прочие можно было считать царапинами. В тот век шляхта умела лечить раны. Обмыли и перевязали их не хуже военного лекаря, а потом двинулись к Черчицам. Но ехать быстро было невозможно, и едва на рассвете бричка достигла деревни пана стольника (- старого друга отца Собеслава. В отличие от задрипанных шляхтичей, пан Корниковский сам – стольник, тоесть имеет почетное звание. Ну, и он владетельный пан. – germiones_muzh.).
Стольник, пробужденный от утреннего сна, вышел с палкою в руке на крылечко, навстречу Собеславу и, посмотрев на его товарищей, из которых каждый представился ему на свой манер, заключил, что если эти гости только подольше останутся в Черчицах, то кладовая и пивная опустеют.
За лекарем посылать не было надобности, потому что Яков, старый слуга Корниковского, некогда воин, умел лечить раны, как нельзя лучше. Итак, Собеслава отнесли в его комнату и уложили на постель. Учтивый Урбан очень тонко намекнул, что не мешало бы перекусить: все подтвердили его мнение хором, и пан стольник повел гостей в столовую…

ЮЗЕФ ИГНАЦИЙ КРАШЕВСКИЙ (1812 – 1887). «ПОСЛЕДНИЙ ИЗ СЕКИРИНСКИХ»
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments