germiones_muzh (germiones_muzh) wrote,
germiones_muzh
germiones_muzh

Categories:

БАКАСАНА (- поза журавля. Называют еще «ворОной»: но бака – журавль на санскрите. - germiones_muzh.)

— вы, современные девушки, так серьезно ко всему относитесь, — говорила моя мама. — Вы слишком строги к себе. Вот когда наши дети были маленькими, мы не волновались так из-за всякой ерунды. Мы умели хорошо проводить время.
Я пекла банановый пирог для Люси — завтра ей исполнялся год. Домашний пирог, казалось мне, правильнее покупного, а бананы — правильнее шоколада. Мама тем временем сидела за столом и пила вино из бокала.
— Еще бы ты не умела хорошо проводить время, — ответила я, раздавливая банан на дне большой миски. Кухня наполнилась приятным запахом грязной коробочки для школьных завтраков. — Тебе же было лет двенадцать, не больше, когда ты нас родила. Ты ходила на вечеринки и напивалась, потому что в молодости все так и делают. А я не молодая, я уже старая.
Мама родила моего брата в двадцать четыре, а меня — в двадцать шесть. Мне же в прошлом году перевалило за тридцать. И годы сказывались.
Я вдруг заметила, что не соглашаюсь со всем, что говорит мать, как будто мне снова тринадцать. Но она не унималась:
— Я не говорю, что мы всё время развлекались. Мы просто не заморачивались так сильно, как вы.
— Я не заморачиваюсь, — сердито ответила я. Тут же на нее заморочившись.
Люси приподнялась на стульчике и с выжиданием взглянула на меня.
— Помочь не хочешь? — спросила я. — Это твой пирог. У кого завтра день рождения?
Я подвинула стул, и Люси принялась шлепать по тесту деревянной ложкой.
— Хорошо мешаешь, Люси, — проговорила мама голосом любящей бабули. — Помогай! — Ее глаза блестели и были полны умиления, когда она смотрела на Люси. Она была похожа на Бабу-ягу, которая собирается съесть аппетитного пухлого малыша.
— Мам, не хвали ее всё время. Избалуешь.
— Да ладно, — отмахнулась мать. — Ты сама ее все время хвалишь.
— Да, — рассмеявшись, призналась я. — Но она же такая классная.
— Лучше всех.
Некоторое время мы умилялись Люси, мешавшей пирог, потом нетерпение одержало верх, я отняла у нее ложку и взялась за дело сама. Мама села с Люси на пол и завела с ней беседу, играя в кубики.
Я нервно поглядывала на дверь. Надеялась, что Брюс не войдет. В последнее время у меня развивался когнитивный диссонанс каждый раз, когда я находилась с матерью и мужем в одной комнате. Я разрывалась между ними. Не понимала, к какой семье принадлежу. Брюс стал менее терпимым с моими родственниками, часто срывался на мать. Он вообще стал менее терпимым и чаще срывался. Кто бы ни оказывался у нас в гостях, он воспринимал это как посягательство на свое рабочее время.
Я села на пол с газетой — среда, ресторанный выпуск — и стала читать, периодически поднимая глаза на мать с дочкой. С Люси мать вела себя очень демонстративно — мол, я знаю, как детей воспитывать, вот смотри! А может, мне просто казалось.
Наблюдая за тем, как они выстроили башню из разноцветных деревянных кубиков, я поймала себя на непрошеной мысли: а ведь с нами она не была такой идеальной матерью. В нашем доме в Лорелхерсте висит фотография моей матери. Темные волосы завязаны в два хвоста. Через несколько лет она начнет краситься в блондинку. На кончике носа — большие черные очки. 1969 год. Она на переднем плане — делает бакасану.

Бакасана — красивая поза, глаз не оторвать. Точка опоры в ней изменчива, вес тела то и дело смещается. Она требует подготовки. Можно предположить, что мама делала следующие подготовительные шаги. Села на корточки. Поставила ладони на пол перед собой. Согнула локти и устроила колени чуть выше локтей. Сместила вес с ног на руки. Стопы приподнялись над полом. И вот она делает бакасану! Она летит. (- старый индийский авторитет обьясняет усилие-релакс бакадхьянасаны так: «журавль идет по воде». – germiones_muzh.) На лице торжество, даже самодовольство, пожалуй. Видели бы вы ее лицо — она как карточный шулер, чей трюк удался.
На заднем плане стоит мой долговязый папа, облокотившись о стол, сложив руки на груди и вытянув ноги. У него добродушный вид, но мамины трюки явно не производят на него впечатления. И уж точно он не собирается пробовать их повторить.
На этом снимке — всё, что вам нужно знать о моих родителях периода 1970-х. Моя мама взлетает, как ворон. Папа остается на земле. Когда я была маленькой, все мамы стали уходить. Мама Гретхен купила деловой костюм, а потом нашла работу, куда можно было бы в нем ходить. Мама Дженни стала пить много вина, а потом оставлять Дженни и Пита на выходные с няней, у которой были шелковые волосы и босоножки на платформе. Мама Натали, хоть мы и считали ее древней, сбежала со студентом-старшекурсником.
Моя же, приготовившись взлететь в бакасане, осуществила свое намерение на барбекю с зажаркой целого молочного поросенка. Ну и место выбрала, надо сказать. В 1970-е молочные поросята были в моде. Мы пошли на это сборище, потому что все ходили. В то время мы жили в своего рода коммуне, состоящей из людей, среди которых выросла моя мать в северном Сиэтле. Все они относились к одному приходу. Компания постоянно расширялась — появлялись дети, новые друзья, коллеги с работы заходили домой, чтобы принять участие в пивных марафонах с кувшинами вина. Владения католического прихода росли, подминая под себя всё больше людей с лихой беззаботностью, свойственной ирландцам.
Муж подруги моей матери владел компанией по производству водных лыж, и управляющий его магазина решил зажарить целого поросенка. Мы пошли вместе — брат, мама и я. Папа теперь говорит, что, кажется, тоже был на той вечеринке, но я такого не помню, а может, не хочу вспоминать. Слишком уж сложно всё сопоставить.
Нам с братом сказали, что мы идем на вечеринку хиппи. Хиппи вызывали у нас неподдельный интерес. Это были те ребята, что собирались на Пятнадцатой авеню, на местами облысевшей лужайке перед Вашингтонским университетом. Мы называли ее «хипповской лужайкой» и всё время упрашивали родителей, чтобы те прокатили нас мимо. Хиппи были смешные на вид — у них у всех были длинные волосы, и обычно они одевались в фиолетовое. «Хиппи!» — кричали мы, завидев одного, как любители пернатых, заприметившие редкий птичий экземпляр. А теперь вот нас пригласили на барбекю с хиппи. Мы сможем ходить среди настоящих хиппарей!
Вечеринка была на пляже, далеко от города. Мы сели на паром через залив Пьюджет-Саунд; ноздри щекотал запах соленой воды и креозота. Потом долго ехали по извилистым дорогам, а потом по тропе через лес. Бока машины стегали гигантские папоротники. Мы-то тогда не знали, что в конце этой тропы нас ждет новая жизнь. А кто знает, когда с ним такое случается.
Мы припарковались и сквозь толпу пробрались к центру событий, где порося жарился в яме с углями.
— Привет, — поздоровался с нами юноша с длинными каштановыми волосами и большой бородой, которая, тем не менее, не скрывала его пухлых розовых щек.
Я обратила внимание, что все здесь были… не то чтобы толстыми, но откормленными. У них был здоровый вид. И одно дело глазеть на хиппи поодиночке, «разбросанных» по городу, а совсем другое — когда они вот так собраны в одном месте. Волосатая масса. У края ямы стояли трое мужчин без рубашек и девушка с длинными косами, довольно крутая на вид, которая переворачивала порося на вертеле и пила пиво прямо из бутылки.
Мама, у которой всегда были хорошие манеры, спросила, где хозяин, и ей ответили, что он заболел и лежит в кровати. Она пошла поздороваться с ним, а мы с Дейвом увидели друзей из католического прихода и отправились на пляж заниматься тем, чем обычно занимаются на пляже дети: ходить по бревнышкам, мочить штаны, бить палками камни и цепляться к Фредди О’Брайену. Никому из нас не понравился вид той свиньи, голой и истекающей жиром. Она была как чудовище, приглашенное на вечеринку главным гостем.
Моя мать куда-то испарилась. Это нас устраивало. Мы провели день в лесах и на пляже, как маленькие дикари, стремясь лишь к одному — чтобы не пришлось есть свинью. Наконец, измученная и голодная, я отправилась на поиски мамы. Другие мамы — Рита, Маргарет и Пэтти — стояли у свиной ямы, наслаждаясь общением со своими новыми друзьями-хиппи. Рядом были расставлены длинные столы, покрытые старыми простынями в цветочек. На столах красовались созвездия из полупустых мисок — кривоватая керамика, утилитарный сверкающий металл. Но еда меня не интересовала. Пять видов картофельного салата, зеленый салат и какой-то рисовый салат… Салат для детей как еда не представлял никакой ценности.
— Где моя мама? — спросила я.
Гости взглянули на меня поверх своих чашек с вином.
— Донну не видели? — вяло поспрашивала Маргарет и усадила меня на колени. Я обняла ее и рассеянно потрепала по пушистым волосам.
Я ненадолго осталась с ними. Муж Маргарет Дон играл песни Боба Дилана на гитаре, а все подпевали вполголоса. Солнечный свет падал на залив сквозь ветви деревьев. Наконец Рита пошла в дом за вином и высунула голову из двери черного хода:
— Клер! Твоя мама здесь.
Я вошла. Лучи заходящего солнца освещали большую комнату, обитую деревянными панелями. В одном углу на возвышении стояла кровать. Мама сидела на краешке, увлеченно с кем-то разговаривая. Кровать представляла собой спутанный клубок простыней. У нас дома все простыни были белые, отглаженные, аккуратно сложенные. Эти же все были разных цветов: оранжевые, бирюзовые, зеленые. Под простынями лежал мужчина с пушистыми усами и покрасневшей от солнца кожей. Мама даже не взглянула в мою сторону, всё ее внимание было обращено на него. Она была как цветок, тянущийся к солнцу.
— Дорогая, это Ларри. Хозяин дома, — произнесла она таким голосом, будто ждала от меня чего-то.
Я поздоровалась. Ларри тоже поздоровался. Его усы меня пугали; глаза у него были зеленые. Я вышла на улицу, к мамам других детей. Моя вышла, кажется, только через несколько часов.

Я нарядила Люси в праздничное платье из тафты в черно-белую клетку. Ее пухлые ручки торчали из рукавов. Золотистые кудряшки падали на шею. Она здоровалась с гостями у двери.
Пришла Лиза с четырьмя детьми и красавчиком мужем Стивом, который всегда выглядел так, будто был слишком крут для нашей тусовки; Изабель с мужем и Рути с Генри и Джеймсом. Родители Брюса. И конечно, моя мама, Ларри, мой папа и брат с женой и маленьким ребенком. Когда мы говорим «там были все», у каждого из нас свои «все». Это были мои «все».
Я наблюдала за своими родителями. Вообще-то, они были действительно хорошими людьми. Садились рядом с самыми скучными и неразговорчивыми гостями, слушали и общались. Ларри разливал вино и смеялся над чужими шутками. Мама болтала без умолку, но не надоедая. Папа ходил по дому, немногословный, обаятельный, как обычно; его совсем не заботило, что о нем подумают другие. (Разумеется, все мои друзья его обожали.)
Мой брат сидел на кожаном диванчике, опершись локтями о колени, и обсуждал с Изабель ее картины. На нем был красивый кашемировый свитер. Как-то незаметно для меня он стал привлекательным мужчиной. У него было изящное худое лицо и коротко постриженные светлые волосы. Родной, как моя собственная рука.
Мы с братом вместе пережили самые главные события детства. Перемещались из одного родительского дома в другой, никогда не расставаясь. Он был на несколько лет старше меня и даже в детстве обладал умением быть серьезным и шутить одновременно. К себе относился серьезно, но не слишком. Его внимание было мне необходимо. Я также нуждалась в нем, как в остальных вещах, которые брала с собой, путешествуя из пункта А в пункт Б: белье, библиотечные книги, тетрадки с домашним заданием, брат.
А в последнее время я стала задаваться вопросом: что же случилось? Дело не только в том, что мои мама с папой разошлись. В тот период, когда разошлись мои родители — начало 1970-х — другие родители тоже начали разводиться, буквально у всех. И уходили всегда мамы. Вспоминая те времена, я представляю себе это как массовый исход: женщины, бегущие прочь в обрезанных джинсах, деловых костюмах, туниках, мексиканских свадебных платьях и топах на бретельках. Они бежали, как стая собак. На машинах, пешком, на велосипедах, паромах и самолетах. Куда они все направлялись? Некоторые убегали, чтобы повеселиться. Другие — на работу. Кто-то собирался жить в коммуне. Были и те, кто просто переехал в новый дом, не слишком отличавшийся от старого. Отличие было в одном: в том доме был новый мужчина.
Почему они уходили? Почему все сразу? Между 1967 и 1977 годами уровень разводов в Америке скакнул вдвое. Мужчины тоже иногда бросали семьи, но это было всегда. Большая разница теперь заключалась в том, что женщины тоже стали убегать.
Некоторые люди рождаются в странное время. Слишком поздно для одной эпохи, слишком рано для другой. Молодые мамы конца 1960-х — начала 1970-х упустили все радости материнства. Их вымыло на берег, а волны тем временем начали складываться в незнакомые очертания. Феминистки, хиппи, защитники прав человека, культурная элита — все они говорили: это нормально, восставать против традиционного образа жизни. Бросайте всё. Вам же хочется. Нет ничего плохого в том, чтобы всё бросить. А как им хотелось всё бросить, нашим мамам! Как и все остальные, они мечтали о развлечениях, свободе и смысле.
Свобода всегда связана с движением. Обрести свободу — значит бросить всё и уехать. Только вот одна оказалась проблема — дети. Как с ними-то быть? Допустим, решил ты поехать в Сан-Франциско, Марракеш или еще какое модное место, всплывающее в популярных песенках, — детей с собой брать, что ли? Или оставлять? Или брать с собой няню? Или что?
Такой простой, незначительный вопрос: куда деть детей? Но оказалось, не такой уж незначительный. Молодые мамы начала 1970-х отвечали на него со всем старанием, так хорошо, как только могли. Они уходили от мужей и забирали детей, сбегали с бородатыми парнями, которые не знали, что такое ванна, а потом сидели дома, готовили ужины и пили бокал за бокалом, мечтая о вечеринках, на которые не попадут. Такой ответ иногда делал их желчными.
Быть ребенком такой матери означало расти в окружении компромиссов, разочарования и экспериментов, в окружении незнакомых мужчин, что вечно ошивались в доме. Расти в атмосфере странного, необъяснимого оптимизма. Наши матери услышали песнь свободы и, как могли, пытались танцевать под нее.
Идея о менталитете поколения, возможно, глупа, но иногда приживается. Мы говорим о поколении Великой депрессии; о послевоенном буме деторождения и свойственной этим детям ответственности. Беспокоимся о наших детях, детях компьютерной культуры. А меня часто волнует такой вопрос: что, если дети растут в эпоху турбулентности, что становится с детьми, чьи родители хотят быть свободными и считают, что обрести свободу — значит уехать? С точки зрения ребенка, эгоистичность родительских метаний и скитаний делает ситуацию еще более напряженной и непонятной. Наши матери и отцы выбрали этот радикальный сдвиг, его им не навязали, в отличие от войны или Великой депрессии. И вместе с тем, что почти парадоксально, у их детей не было такой же свободы выбора. Мы не выбирали такой жизни. Дети известны своей консервативностью (- да. – germiones_muzh.). Будь у них возможность, они бы никогда никуда не переезжали (- да. Потомучто остаются друзья и места, которые как друзья. – germiones_muzh.). Дети предпочли бы, чтобы ничего никогда не менялось.
Так что же случилось с нами, детьми первой волны массовых разводов?
Разумеется, не меня первую озадачил этот вопрос. В начале 2000-х опубликовали результаты двух главных исследований, посвященных детям первой волны разводов. Сначала была книга Джудит Уоллерстайн «Неожиданное наследие разводов». В исследовании Уоллерстайн приняли участие 131 ребенка и их семьи из Марин-Каунти, Калифорния. Марин — округ, известный своей тенденцией к отклонению от общественных норм, а не соответствию им. Но даже эта небольшая выборка из нетипичного среза населения вызвала сенсацию. Угадайте, что было неожиданным наследием разводов? Детки с большими проблемами — вот что!
По крайней мере, так утверждали средства массовой информации. Уоллерстайн удалось обнаружить, что дети из семей разведенных родителей испытывали больше сложностей в построении личных отношений, чаще имели проблемы с алкоголем, а во взрослой жизни разводились чаще, чем их собратья из полных семей. Ее тщательное исследование влияния разводов на детей свелось к одной понятной фразе: развод — это плохо. Книга стала бестселлером. Правые торжествовали, потрясая находками Уоллерстайн, консерваторы сделали идею книги лозунгом. Левые отнеслись к исследованию прохладнее. Ката Поллитт привела убедительные аргументы в пользу того, что оно псевдонаучно.
Через три года вышла книга «В горе и в радости» И. Мэвис Хетерингтон, профессора психологии Виргинского университета. Ее исследование охватывало больший процент населения, более крупный географический регион и длительный период времени, а выводы были такие: развод — это не так уж плохо.
Мои собственные наблюдения по этому вопросу были менее научными, но более непосредственными и личными. Вот что я поняла: наши мысли и чувства по поводу развода в основном были связаны с матерями. Отцы оставались в стороне, не являясь частью эмоциональной картины. Некоторые из нас злились на матерей, другие просто не понимали, что произошло. Я оказалась где-то посередине. Наши матери вели себя так, как им вздумается. В это было трудно поверить. У нас, детей, голова кружилась, стоило об этом подумать. Наши матери разбивали семьи, бросали отцов и думали только о себе. Такова была наша версия.
И вот, став родителями, мы с братом внушили себе, что наши возможности ограничены, и предались добровольному заключению в стенах собственных домов. Наша мать разрушила нашу семью, но мы никогда не сделали бы ничего подобного с нашими детьми.
Мой брат вырос однолюбом. С женой они были знакомы со старших классов. Начали встречаться, когда обоим было по двадцать, и поженились спустя пару лет. Они с самого начала души друг в друге не чаяли — были одной из тех пар, что всегда пораньше уходили с вечеринки, чтобы просто побыть дома вдвоем. Дейв был мужем-партизаном. Он во всем поддерживал жену — ему нравились картины, которые она пишет, ее методы воспитания детей и обувь, которую она носила. Он пересказывал ее анекдоты. И был отцом «без права на ошибку». Он исполнял те же правила, что и я, только более фанатично. Органические хлопковые подгузники и стильные деревянные игрушки из Европы. У него мешки под глазами были годами, сколько его помню — дочери спали с ними в одной кровати. Он с гордостью носил слинг. Разумеется, поскольку он был моим братом, в его исполнении всё это выглядело круто.
Итак, мы приняли решение (мой брат, я и многие другие выросшие дети мам, сбежавших из дома), что наши семьи всегда будут на первом месте, а уж мы сами — на втором. Что мы всегда будем вести себя правильно. Сохраним брак, несмотря ни на что, и будем пить экологически чистое молоко. Так все и будет. Так мы с братом превратились в рабочих пчел улья семейной жизни.
Его просьба, чтобы наши родители наконец развелись, была абсолютно серьезной. С тех пор как у него появилась своя семья, он пуще прежнего начал огрызаться на все необычное, на нашу странную семейную историю. Они с женой создали идеальную маленькую ячейку общества, и, если смотреть с этой позиции, то наши предки казались совсем чокнутыми. Двое пап! А родители при этом до сих пор женаты! Безумие! Иногда он звонил мне и пытался убедить объединить силы в борьбе против родителей. Я отвечала неопределенно. Мне хотелось лишь одного — чтобы все ладили. Это желание было даже сильнее потребности угодить брату, которая, поверьте, тоже была сильной.
Эксцентричность моей семьи, странный договор, который заключили мама, отец и Ларри, не вызывали у меня идиосинкразии. Когда брат звонил и наседал на меня своими спокойными рациональными доводами, я пыталась помнить об этом. Но мозг отключался, стоило вспомнить о детстве. Загадочное явление — затуманивание мозга. Мне не хотелось вспоминать о нашем детстве, ни капельки.
Сейчас я смотрела на брата. В нем чувствовалась скрытая сила, как у свернувшейся кольцом змеи. Он злился, я знала. Не на меня. Так почему его гнев действовал мне на нервы?

Настала пора петь «С днем рождения». Я взгромоздила свою тяжелую дочурку на стульчик и пошла за пирогом. Зажгла свечи. Брюс запел, и я вошла в гостиную. От свечей в темноте перед глазами заплясали звездочки.
Что за выражение было на лицах моих родных, когда я вошла с пирогом в руках? Не знаю. Я смотрела только на дочку. Ее маленькие глазки сияли; она хлопала в ладоши.

Тем временем на занятиях йогой все мои старания были даром. Мне нравились позы, в которых нужно было застыть неподвижно — как подсказывало само слово «поза». Мне нравилось войти в позу, принять идеальную форму, оставаться в ней как можно дольше. Но Фрэн твердила, что в асанах главное — не стремление к идеалу, а процесс выполнения. Суть йоги в том, чтобы пытаться, говорила она. На словах это звучало прекрасно, но я фанатично стремилась к завершенности. Поза треугольника. Поза воина. Лотос. Полумесяц. Мне так хотелось задержаться в них дольше, стоять часами, заполнять их каркас, как тесто для пирога заливает форму для выпечки.
Но с бакасаной так не получалось. Когда Фрэн объявляла бакасану, я плелась через зал к стопке с одеялами и расстилала парочку на своем коврике — страховка на случай падения. Я боялась упасть, хотя в этом не было никакой опасности, — ведь я так и не набралась смелости хоть раз подняться в бакасану.
«Поза ворона не статична, — напомнила нам Фрэн. — В этой позе важно найти тонкое равновесие. Удержать ощущение игры».
Игры. Ясно. Я огляделась. Вокруг все поднимались в позу и падали, смеялись, краснели. Я же всё делала красиво: сначала разглаживала одеяла, затем приседала на корточки, выпрямив спину, как кол проглотила. Растопыривала пальчики на коврике, надавливая в пол одинаково подушечкой каждого, — правильная постановка рук для перевернутых поз и балансов, даже для собаки мордой вниз: вес должен быть распределен равномерно. Сделать это было на удивление сложно, но я сосредотачивалась, и у меня получалось. Потом я переносила вес вперед и ставила колени чуть выше локтей. И… всё.
В этот момент мои стопы должны были оторваться от пола, но они оставались внизу, как приросшие. Я не могла приподнять их ни на дюйм. Потому что не хотела. Ведь мое место было на земле.
А вот моей матери ничего не стоило взлететь. Только вот в детстве я боялась немного, что она возьмет и улетит навсегда.

КЛЭР ДЕДЕРЕР. ЙОГИНЯ. МОЯ ЖИЗНЬ В 23 ПОЗАХ ЙОГИ
Subscribe

  • АЛОИЗИЮС БЕРТРАН

    РЕЙТАРЫ и вот однажды Илариона стал искушать дьявол в обличии женщины, которая подала ему кубок вина и цветы. «Жизнеописание…

  • ТОНИНО ГУЭРРА

    ОЖИДАНИЕ он был так влюблён, что не выходил из дома и сидел у самой двери, чтобы сразу же обнять её, как только она позвонит в дверь и скажет, что…

  • на языке древних хеттов

    санава - хороший, благой ханьята - плохой, злой

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments