germiones_muzh (germiones_muzh) wrote,
germiones_muzh
germiones_muzh

Category:

ЯНАКУНА. - IX серия

- татай ячан!.. — воскликнул дон Энкарно, повернувшись на стуле, и ударил ладонью по столу.
Наконец среди черных туч, сгустившихся над его головой, блеснул луч света. Мысли дона Энкарно прояснились. И как он до этого не додумался раньше? Больше часа ломал себе голову, и хоть бы одна мыслишка. Темнота в комнате, темнота в голове: думай не думай, ничего не выходит. Но вот оно пришло — единственно правильное решение, и, кажется, даже в комнате посветлело. Дон Энкарно снова выругался и снова стукнул ладонью по столу. Да, правильно. Так и надо сделать. Времени терять нельзя. Он был достаточно опытен в подобных делах и твердо знал: быстрота — половина успеха.
На супружеском ложе похрапывала жена. Нужно ей сказать. Она поймет, что другого выхода нет. Решение приобретало конкретную форму. Вместо того чтобы раздеваться, дон Энкарно закурил сигарету. Блестящая мысль, осенившая его, и огонек сигареты, казалось, вспыхнули вместе. На мгновение перед взором дона Энкарно всплыла прегадкая физиономия. Дон Энкарно с наслаждением смял бы ее в кулаке и выбросил, как ненужную бумажку, но нельзя было отмахиваться от выгоды, которую сулила эта пакостная рожа. Неприятно, но что поделаешь. Здесь не до щепетильности, придется о ней забыть на время, надо быть дураком, чтоб отказаться от таких денег. Да в конце концов, не в первый раз... Противно, конечно. Дон Энкарно даже топнул. В самом деле, больше часа ломал себе голову, когда все так просто. Жене придется немного похитрить и поломаться... Если бы не упрямство этого тупого индейца... Дон Энкарно с раздражением ударил ногой по перекладине стола так, что она треснула. С шумным вздохом, от которого “по комнате пробежал ветерок, проснулась Элота.
-Все думаешь об этом мошеннике? — спросила она, увидев, что муж сидит за столом.
Она понимала, что он не заснет, пока не сообразит, как заполучить деньги.
- Хесукристай ячан!.. — крикнул дон Энкарно.— Я заберу у него все до последнего сентаво!..
И он в нескольких словах рассказал жене о своем плане. Донья Элота ко всему привыкла, но каждый раз, когда убеждалась, что деньги для ее супруга дороже чести, выходила из себя. Однако она умела сдерживаться и всегда делала то, что он требовал.
- Значит, в воскресенье будем принимать гостей, — заключила она.
Наступило воскресенье. Чтобы достойно встретить приглашенных, донья Элота встала чуть свет. Она помолилась, но раздражение против мужа не проходило. Вайра еще крепко спала, но хозяйка грубо сдернула с нее одеяло.
- Имилья! Вот лентяйка! — закричала она над ухом девочки. — Валяешься до сих пор! Что, овчина к заду приросла?..
Вайра быстро вскочила с бараньих шкур, служивших ей постелью, и схватилась за метлу. Хозяйка тем временем задала корм свиньям и насыпала зерна для птицы.
Лучи утреннего солнца еще не коснулись крыши дома, а донья Элота уже успела разделать тушу освежеванного с вечера барана, выпотрошить кроликов и ощипать цыплят. Потом она с необыкновенным проворством надела новую черную накидку и выскочила на улицу,
Мгновение спустя открылась дверь опочивальни священника, и падресито с заспанным лицом, на ходу застегивая сутану, отправился в церковь к утренней мессе.
Оставшись одна, Вайра подошла к корзинке, в которую хозяйка сложила куски баранины, и села. На глазах у девочки выступили слезы. Вчера она тоже плакала. Закололи вожака ее отары, которого она так любила. Как быстро он бегал! А теперь его стройные ноги с копытцами валялись в углу, с них еще не сняли шкуру. Он родился у нее на глазах, и первые дни она на руках относила его на пастбище. Потом он вырос и стал вожаком отары. У него были самые крутые рога, каких Вайра никогда прежде не видела. Она любила его больше всех, больше овец и людей. Когда теперешний ее хозяин угонял скот со двора матери, последнее, что услышала Вайра, было призывное блеяние вожака, звавшего ее и Умана на помощь. И вот все, что от него осталось: куски мяса, которые скоро сварят в чугуне. Мысли Вайры вернулись в далекое прошлое, в родную хижину, в горы, к тем годам, когда она была не служанкой, а маленькой хозяйкой. К тем временам, когда можно было бегать, кричать и смеяться, когда она не знала ни сварливой доньи Элоты, ни грозного дона Энкарно, ни падресито, который совсем замучил ее своим катехизисом. Катехизис Вайра не понимала, для нее он был темнее сутаны священника. «Верно, я еретичка, — думала Вайра. — Падресито говорил мне, что всякий, кто плохо подумал о священнике, пойдет в ад. Мне надо покаяться...» — И, позабыв о баране, она с головой погрузилась в обычные утренние хлопоты.
Донья Элота вернулась так же быстро, как ушла. Казалось, не успела она добежать до церкви, как сейчас же бросилась обратно. Увидев, что Вайра ничего не сделала, хозяйка разозлилась:
- Чем ты тут занималась столько времени?.. — закричала она. — Хамелеонша проклятая!.. (- хамелеоны очень медленные. – germiones_muzh.) Наверно, чесалась, грязная индианка!..
Донья Элота сшибла Вайру с ног, вцепилась ей в волосы и несколько раз ударила лицом об пол. Даже Вайра никогда не видела свою хозяйку в таком гневе. Но, несмотря на боль, девочка не пролила ни слезинки. Это разъярило донью Элоту еще больше. Она схватила длинную палку и принялась бить Вайру. Потом, отшвырнув палку, завопила еще громче:
- У-у! Дубленая шкура!.. Бесстыдные твои глаза!. Иди разводи огонь!
К десяти часам, по мнению доньи Элоты, все было готово к приему гостей. Ах, нет! На подносе, где стояла статуя святой девственницы Гвадалупе, она заметила пятно. Отчистив поднос, донья Элота зажгла свечу перед девой. Ну, теперь вроде все. Облегченно вздохнув, она причесалась, надела лучшую шелковую юбку и знаменитые серьги. Вскоре появился дон Энкарно в сопровождении сеньора коррехидора и его семейства. Донья Элота встретила гостей на пороге чичерии. Она рассыпалась в любезностях перед коррехидором, обняла его жену и перецеловала детей.
Коррехидор развалился в кресле у круглого столика, на котором красовалась массивная ваза с цветами. Но солнце светило ему в глаза, и он переместился в другое кресло, напротив портрета дона Энкарно. Все, кроме доньи Элоты, хлопотавшей по хозяйству, расселись вокруг почетного гостя, и вскоре за столом, как и полагается, завязался разговор. Сеньор коррехидор любил поговорить, и дон Энкарно, не отличавшийся, как известно, красноречием, изо всех сил старался поддержать беседу, безбожно путая кечуа с испанским. Супруга коррехидора, подобно всем женщинам, болтала без умолку; что же касается детей, то, хотя их было всего двое, они с успехом заменяли целую птичью стаю. В комнате стоял нестройный шум, напоминавший звуки оркестра, когда музыканты настраивают инструменты. Вскоре перед гостями предстал падресито во всем великолепии провинциального священника. Его любезный тон, правильно построенные фразы и сдержанные жесты придавали общему разговору светский характер. Как только беседа стала менее оживленной, а паузы удлинились, появилась донья Элота с подносом, уставленным рюмками с различными напитками и даже с коктейлями. До того как священник отслужил первую мессу, в этом доме не пили ничего, кроме прославленной чичи, но положение обязывает!..
— Рюмку аперитива, сеньор коррехидор, — с изысканной вежливостью предложила донья Элота, подавая гостю рюмку и стараясь держаться как можно изящнее.
Коррехидор взял рюмку, наслаждаясь соблазнительным ароматом, исходившим от темной жидкости. Превосходный гиндадо (- вишневый. – germiones_muzh.). Коррехидор сразу почувствовал неприятную сухость в горле и непреодолимое томление в желудке, но из вежливости приходилось ждать, так как его жена и священник продолжали светскую беседу, в которую дон Энкарно время от времени вставлял слово, правда, не всегда кстати. Все с равнодушным видом держали рюмки в руках. Наконец коррехидор не выдержал.
- Ваше здоровье! — произнес он, приподняв рюмку, затем поднес ее к губам и неторопливо выпил. Живительный нектар огнем разлился по его крови. Коррехидор, не удержавшись, причмокнул, потом крякнул, выражая восхищение прекрасным ликером. Глаза его увлажнились и радостно засияли. Священник смотрел на коррехидора со снисходительной улыбкой. Он, как и все остальные, лишь пригубил. Коррехидор, показывая на свою пустую рюмку, громогласно заявил:
- Сеньоры, ликер создан для того, чтобы его пили. Пейте же.
Все согласились с коррехидором. Элота вновь наполнила рюмки.
После первых глотков языки развязались. Коррехидор оживился и болтал, не умолкая, пересыпая свою речь остротами. Разговор шел то на испанском, то на кечуа. Священник состязался с коррехидором в ораторском искусстве и, когда чувствовал, что тот его забивает, прибегал к древней латыни. Донья Элота между тем то и дело выходила по хозяйству, а жена коррехидора занялась ребятишками, так как один из них успел отодрать от стены большой кусок обоев, а другой сбил свечку, горевшую перед Гвадалупе.
По настоянию коррехидора выпили еще. Шутки и уморительные анекдоты одни за другими слетали с уст коррехидора и дона Энкарно. Священник смеялся вместе со всеми, однако на слишком вольные каламбуры смотрел неодобрительно. Уже после третьей рюмки ему показалось, что лицо жены коррехидора несколько напоминает непорочный лик Гвадалупской девы. Выпив еще рюмку, священник попытался отгадать тайну этого сходства. Он перевел взгляд с мраморного лика на лицо женщины. Перестав слушать остроты коррехидора и грубые шутки отца, он весь погрузился в созерцание. Странно! Ну что может быть общего? Лик святой был таким хрупким, нежным, а лицо женщины таким, земным. Один образ изваян из мрамора, другой сотворен из живой плоти... Он остановил себя и, чтобы отвлечься от этих греховных мыслей, вмешался в политический спор, возникший между его отцом и коррехидором... Политика... Итак, говорили о политике... Но разве возможно, чтобы взгляд земной женщины выражал такое же целомудрие, как и взор мраморной девственницы? И тем не менее это так. Какие большие восторженные глаза! Но они ни на минуту не оставались неподвижными, не то что у святой, им надо было смотреть за детьми...
Коррехидор, как и священник, был занят сравнением двух образов. Прямо перед ним висел фотопортрет дона Энкарно, а оригинал сидел как раз под своим изображением. Смотря то на чоло, то на портрет, коррехидор размышлял: «Как подурнел этот человек! Как изменили его годы. Подумать только, что этот массивный мужчина с огромным животом, бесформенными, заплывшими жиром плечами, с безобразным, одутловатым, дрожащим, словно желатин, лицом был когда-то статным юношей, таким, как он изображен на портрете. Вот донья Элота совсем другое дело... Рядом с портретом мужа висит ее портрет. Какая она была красавица! Сейчас она подливает ликер в рюмки. Она почти не изменилась, разве что немного пополнела. Но на лице ни единой морщинки. Необыкновенная женщина!.. А ведь ей не так уж мало лет. Она похожа на золотистый персик, забытый на ветке. Если сорвать такой сочный персик, он по виду ничем не отличается от только что созревшего, зато какой аромат, какая сладость!..» Коррехидор невольно вспомнил одно событие, когда стал сравнивать портрет доньи Элоты с оригиналом.
Коррехидор не случайно с таким увлечением рассматривал пышную чолу. Ведь он был не кем иным, как доном Седесиасом де Кодесидо, идальго до мозга костей, с которым мы уже познакомились. Его генеалогическое дерево корнями своими уходило в очень далекие времена. Да, поистине древний род. Такое знатное происхождение не приобретается за деньги. Стоит только понаблюдать за его манерами, вслушаться в его речь — и станет ясно, из какой семьи дон Седесиас. Конечно, он немножко поблек, его врожденное высокомерие постепенно улетучивалось, по мере того как таяло богатство. Вид его костюма, вполне, впрочем, приличного, не только не соответствовал знатности его происхождения, но подчеркивал следы прежнего величия. Никто, кроме дона Седесиаса, не мог с такой блестящей небрежностью сказать:
— Первый Кодесидо, прибывший в Америку, был маркизом... Прапрадед мой Санчо де Кодесидо был самым родовитым дворянином Вилья де Оропеса... Я дворянин с головы до ног...
Произнося эти слова, он властно смотрел на слушателей своими зелеными кошачьими глазами, и тогда все забывали, что они слегка раскосые и что лицо Кодесидо несколько смугловатое, а это служило неопровержимым свидетельством примеси индейской крови, унаследованной от предков. Иногда он вскользь упоминал о своем богатстве, которое, для него значило меньше, чем родословная. Однако пока он был богат и сорил деньгами, он познакомился со множеством утонченных наслаждений и пережил не одно опасное приключение. Роскошная звезда его судьбы находилась в зените, когда он вступил в брак с одной местной барышней. Она подарила ему не только преданное сердце, но и солидное состояние. Казалось бы, молодая жена должна была заставить мужа изменить поведение, но ей не удалось повлиять на него. Бедняжка считала, что виновата ее внешность и особенно цвет кожи, наводивший на печальные размышления по поводу ее предков. Она надеялась, что материнство поможет ей укрепить семью, но природа отказала ей и в этой милости. К тому времени, когда ее легкомысленный супруг промотал свое состояние и ее приданое впридачу, она заболела тифом и умерла весьма кстати, потому что ей в случае выздоровления не во что было бы одеться и нечего есть. После смерти жены блистательный мот, у которого не осталось ничего, что можно было бы продать или заложить, превратился в прихлебателя. Он шлялся из чичерии в чичерию, развлекая посетителей ядовитыми шутками, пикантными анекдотами и неприличными историями. Молодые чоло пожинали плоды его образованности и фантазии, платя за все, что он съедал и выпивал за их столом. В конце концов даже чичеры оценили дона Седесиаса и перестали брать с него деньги — ведь он был превосходной закуской, под которую хорошо шла чича. Именно в этот период своей богатой событиями жизни дон Седесиас и получил меткое прозвище Кхоскотонго (- засаленная шляпа. – germiones_muzh.). Широкополая фетровая шляпа, которую он некогда купил в городе и которая в свое время вызывала всеобщую зависть, приобрела поистине печальный вид, и прозвище настолько пристало к дону Кодесидо, что многие не знали его настоящего имени.
Разумеется, невозможно вечно жить на чужой счет. Все приедается; даже самые тонкие шутки и самые остроумные анекдоты нельзя слушать каждый день. Постепенно и Кхоскотонго приелся посетителям чичерии, его угощали уже не так охотно и, к его великому разочаро¬ванию, все реже подносили выпить. Но нужда учит думать. Голод и жажда открывают самые неожиданные горизонты, пробуждают дремлющие в человеке способности и приводят его к самым необычным поступкам. Так случилось и с Кхоскотонго, страсть к выпивке вынудила его заняться... политикой. Однажды в предвыборную кампанию кандидат в депутаты от правящей партии, чувствуя, что может провалиться, ибо чоло местечка намеревались голосовать за его противника, разыскал дона Седисиаса, который слыл человеком остроумным и которого все знали, и побеседовал с ним, после чего тот стал горячо защищать правое дело, как называют свои делишки многие политические деятели. Чтобы отпугнуть сторонников оппозиции от избирательных урн, не потребовалось даже прибегать к оружию. Правое дело с помощью дона Седесиаса победило, а через несколько дней защитник справедливости был вознагражден: он получил должность коррехидора, которая, казалось, была создана для него, как футляр для скрипки. Эта должность пришлась ему по плечу, он чувствовал себя в ней, как в хорошо сшитом костюме. Кстати, о костюме. Дон Седесиас, конечно, сменил его, сменил он и пресловутую шляпу, но старое прозвище тем не менее осталось за ним. Однако оно, к радости народного избранника, нисколько не мешало активной и полезной деятельности нового коррехидора по искоренению вредоносного духа оппозиции. Новая женитьба благотворно повлияла на деятельность дона Седесиаса, а отдельные вспышки недовольства правительством мобилизовали его бдительность. Он, как борзая, издали видел уши койота и, как койот, издали чуял запах порохового дыма. Выдержка в сочетании с хитростью и ловкостью помогали ему в борьбе с противником. Верность правительству и точное следование указанной линии искупали все недостатки, поэтому даже на посту коррехидора он мог безнаказанно выпивать. Лаконичное телеграфное сообщение, короткое письмо в правительственную газету — вот и все, что требовалось; поэтому и на выпивку времени хватало, и правительство было довольно доном Седесиасом. Незаметно он стал бессменным коррехидором, внушавшим почтение и страх.
Ах, если бы воскресенья всегда начинались так, как сегодняшнее! Обычно по праздникам дона Седесиаса с самого утра одолевала скука, он не переставал зевать до слез. В такие дни улицы словно вымирали, все уходили на рынок в соседнее селение и совершенно не с кого было взыскать штраф за провинность, Но как только на колокольне отбивали полдень, дон Седесиас кончал рабочий день и устремлялся в ближайшую чичерию или уезжал в город, где напивался в полное удовольствие. А это воскресенье началось необыкновенно удачно. И где? В доме Элоты. Нигде не было лучших напитков, и подносили их в неограниченном количестве. Несмотря на свои годы, Кхоскотонго не разучился пить. После шестой рюмки он чувствовал себя так же, как после первой. Не то что его молодая жена, которая уже после второй рюмки была не в состоянии уследить за детьми... Только, коррехидор подумал об этом, как один из его отпрысков потянулся за сладостями и толкнул стоявшую на круглом столике вазу с цветами, она наклонилась и с жалобным звоном рассыпалась по полу. Донья Элота не смогла удержать сокрушенного возгласа, тогда дон Седесиас ударом ноги отшвырнул мальчишку от стола. Тот с такой силой шлёпнулся на пол, что потерял сознание. Все, кроме священника, мечтательно смотрящего на лик Гвадалупской девы, кинулись к ребенку. Жена коррехидора схватила сына на руки и разразилась бранью:
-Скотина! Ты чуть не убил ребенка! Ведь это же твой сын, чудовище!.. И когда ты перестанешь лягаться, как дикий осел!..
Увидев, что мальчик не приходит в себя, она заплакала.
- Воды! — крикнула Элота. — Энкарно, скорее неси воды!
Пока бегали за водой, коррехидор сидел молча, казалось, он не понимал, что произошло. Наконец мальчик вздохнул и открыл глаза, но, поймав устремленный на него взгляд отца, вырвался из рук матери и бросился к дверям. Здесь он столкнулся с Вайрой, которая со стаканом воды входила в комнату. Мальчишка упал, руки девушки разжались, и стакан разбился.
- Ничего страшного, — ласково проговорила донья Элота, взглянув на коррехидора. — На этот раз разбилась не ваза, а всего лишь стакан.
- Детям скучно со взрослыми, — вмешался священник. — Пусть они пойдут во двор и поиграют с нашими ребятишками. Вайра, уведи их.
- Да, да, — поддержала донья Элота, мобилизуя свой скудный запас испанских слов. — Пойдите, дети, поиграйте с Фансито и Хуанором...
Вскоре благодаря коктейлям неловкость, названная грубостью коррехидора, исчезла, вернулось праздничное настроение. Дон Седесиас сел теперь рядом с доньей Элотой, а его жена напротив священника, который все чаще на нее поглядывал. Глаза женщины ярко горели, священник при каждом взгляде на нее находил все больше сходства между ней и Гвадалупской девой. Разгоряченный вином, он решил не отступать.
- Мама, — сказал он, — не пора ли обедать?
Коррехидор не скрыл своего неудовольствия. Значит, конец коктейлям, а они несравненны. Кроме того, юбка сидевшей рядом с ним Элоты касалась его брюк и время от времени он задевал колено чичеры. Давно он не видел красивую чолу так близко. Годы берут свое, но пока у него еще хватит пороху!
Донья Элота, слегка пошатываясь, вышла распорядиться. Вскоре два индейца внесли большой стол и поставили его посередине комнаты. На столе появились старинные фарфоровые тарелки с разнообразными закусками и графины с чичей. Дон Энкарно по цвету сразу определил, что это была особая чича. Никто, кроме доньи Элоты, не знал секрета приготовления чичи такого великолепного цвета, напоминавшего цвет благородного топаза. Что же касается вкуса, то он отвечал самым строгим требованиям. Дон Седесиас задрожал от вожделения. Он тотчас же наполнил рюмку и потребовал, чтобы все последовали его примеру. Выпив, он еще больше оживился, заговорил еще громче и все чаще разражался заливистым смехом.
Священник продолжал смотреть на жену коррехидора. До чего же она еще молода! Она годится дону Седесиасу скорее в дочери, чем в жены. Священник вспомнил, как в детстве он часто видел беленькую хрупкую девочку, игравшую на улице с подружками. Он никогда не играл с ними. Он был сыном чоло, черномазым и босоногим мальчишкой, и ему запрещалось не только играть с белолицыми детьми благородных родителей, но даже близко к ним подходить. А теперь беленький ангелочек в голубом платье сидел с ним за одним столом, этот ангелок давно превратился в женщину. И какую женщину! Она была необыкновенно привлекательна. Как прекрасны ее огромные восторженные глаза! А детская, нежная улыбка и пышная, стройная фигура, исполненная соблазнительной прелести материнства. Казалось, лицо принадлежит невинной девочке, а тело зрелой женщине.
Дон Седесиас был верен себе. Он ел за троих и пил рюмку за рюмкой. Элота знала его вкусы и совершенно покорила коррехидора собственноручно приготовленной лавой (- рагу из маиса, картофеля с мясом. – germiones_muzh.) и особенно бисте монтадо (- бифштекс. – germiones_muzh.), после которого можно было выпить целую бочку. А чича, какая чича!.. Да, Элота была необыкновенной женщиной. Никто не гнал такой чичи, никто так не готовил, никто не умел так накрыть стол. Несмотря на полноту, она буквально порхала между столом и кухней. Какие глаза! Какие губы!.. Коррехидор приосанился. Он еще не сдал себя в архив, он еще может тряхнуть стариной. Как тогда... Жуя бифштекс и запивая его вином, он погрузился в воспоминания. Правда, особенно вспоминать было нечего... Вечер, когда он подарил ей шаль, сразу за этим свадьба чолы и дона Энкарно. Дон Седесиас поклялся тогда, что она будет принадлежать ему, несмотря ни на что, и желание это не казалось неосуществимым: дон Энкарно был постоянно в разъездах, а донья Элота сидела в своей чичерии. Но как назло все время что-нибудь мешало. Красивая чола всегда находила способ избежать решительного разговора. Однажды вечером в чичерии не было никого посторонних и дон Седесиас засиделся. На этот раз Элота была очень приветлива и вела себя просто. Она пила наравне с ним, без всяких ужимок и жеманства, а потом разоткровенничалась. Жаловалась на мужа, говорила, что он только о деньгах и думает, что ее он не любит и уже на второй день после свадьбы поехал скупать птицу. И вообще обращается с ней плохо, часто бьет... У дона Седесиаса просто слюнки потекли: он понял, что добыча в его руках. Но он не торопился. Они продолжали пить. Наконец, почувствовав, что время пришло, дон Седесиас сказал без обиняков:
- Пойдем, Элота, к тебе, приляжем.
- Пойдем, Седесиас, — согласилась она (- во падлы! Погодите - вернется Энкарно, прирежет вас как сраных gallinas! - germiones_muzh.)...

ХЕСУС ЛАРА (1898 – 1980. боливиец, индеец кечуа
Tags: кечуа
Subscribe

  • (no subject)

    Блаженная Ксения Петербургская (1719/1730 - непозднее1806) ночевала в поле за городом: на коленях молилась доутра и кланялась на все четыре стороны.…

  • (no subject)

    старец Нектарий Оптинский пошутил: - Герасим был великий старец - у него был лев (на Иордане. Герасим в V веке излечил льва от раны. -…

  • (no subject)

    Блаженный Максим Московский, Христа ради юродивый, жил в XV веке. Когда он ходил нагим, обернув лишнее тряпицей, по зимним сугробам и москвичи…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments