germiones_muzh (germiones_muzh) wrote,
germiones_muzh
germiones_muzh

НАТАЛИЯ ГРУШКО (1891 - 1974. поэтесса Серебряного века)

МАКС И НИКС

мой муж ворвался ко мне в будуар, взволнованный, бледный, и сделал мне потрясающую сцену. Первая сцена после семилетнего безмятежного счастливого супружества.
И все это было так, как в театре или в бульварном романе. Задыхающийся голос, уничтожающе презрительный смех, тисканье моей руки до боли и этот внезапный переход на вы и чуть что не «сударыня».
— Вы — продажная женщина… Между нами все кончено… Я требую развода…
И при этом прямо мне в лицо полетела пачка писем, моих писем к Стречко, достоверных свидетелей и предателей, против которых я не могла возразить ни слова. Но все же я попыталась вывернуться — глупо и неудачно. Я, например, сказала, что все это было сделано ради него… Ну, можно ли придумать что-нибудь, более подливающее масла в огонь? Сказать мужу, что жена изменила ему ради его пользы… Разумеется, после этого он полез на стену.
Для него? Какая наглость! И это говорит «порядочная женщина». Моя жена…
Обманывать его, Максима Ржевского, с каким-то проходимцем Стречко. О… о… И со стоном истекающего кровью раненого льва выбежал из комнаты.
Следующий шаг моего мужа был тоже… как по писанному. Конечно, он внезапно, потихоньку от меня, уехал в Москву…
И я страдала. Я чувствовала себя несчастной, покинутой женой и искренно думала, что этого не переживу. Ах, в жизни все спутано, все, все.
История же была вот какая.
Когда мы поженились с Максимом Ржевским, я была курсистка, он студент-путеец. Его родители, богатые помещики О. губернии, нашли его поступок нетерпимым и отказались от него. По их мнению, я была неподходящей партией для их сына: кроме хорошенького личика и весёлого нрава, у меня, действительно, ничего не было. Макс же находил очаровательными то, и другое. Мы жили на пятьдесят рублей, которые я получала от моей матушки, ютились в одной комнате, обедали в студенческой столовой, а изредка, когда мне удавалось подработать какие-нибудь гроши на «Ремингтоне» (я владела этим изнурительным искусством), мы покупали немного фруктов и это у нас называлось — «кутеж». В общем, однако, в ожидании лучшего, нам жилось сносно.
Но Макс привык к другим условиям жизни и был слишком изнежен, чтобы долго переносить такие лишения.
Он стал грустить и хиреть и, глядя на него, я должна была думать, что не принесла ему счастья.
Он почти перестал заниматься и, очевидно, ждал, когда родители переменят гнев на милость. Но они оказались устойчивы и слишком долго крепились. Приходилось крепиться и нам. Товарищи Макса сочувствовали нам и старались облегчить нашу участь.
Один из них как-то раз забежал к нам и сказал мне.
— Вы, Марья Александровна, можете ваше ремингтонное искусство применить с большей пользой. Вот у этого господина всегда бывает работа и он недурно платит. Сходите к нему в любой день от четырех до пяти.
И он положил на стол карточку, на которой был обозначен адрес какого-то Николая Петровича Стречко. Я с восторгом ухватилась за предложение, но Макс презрительно пожал плечами и лицо его выразило почти негодование.
— Как? Моя жена будет работать у какого-то господина…
Но товарищ без всякого сожаления срезал его.
— Э, брат… Эти аристократические тенденции будут тебе к лицу, когда ты получишь от родителей три тысячи десятин чернозему… А теперь пользуйся благородным искусством Марьи Александровны и молчи.
Когда он ушел, Макс взял карточку и пробежал ее глазами.
— Вот еще чего недоставало! Господин Стречко, известный аферист. Ты не пойдешь туда, Marie, — с энергией заявил Макс. — Мне не хотелось бы, чтобы ты даже была знакома с такими людьми.
Но энергия его протеста скоро смягчилась. На следующий день при упоминании о работе он только молчал, а еще через день пожал плечами и сказал:
— Как хочешь, это твое дело… (- вот это и была твоя ошибка, баран. – germiones_muzh.)
И после этого я отправилась к Стречко. Мне посчастливилось. Господин Стречко был дома и тотчас же принял меня. Это был человек среднего роста, брюнет, на вид лет сорока пяти. Волосы, слегка седеющие на висках, хорошо сохранились, в холодных стальных глазах уже чувствовалась легкая усталость.
Все на нем, начиная с воротничка и кончая концом ботинка, было безукоризненно… Но в этом не было видно того внутреннего изящества, которое так пленяет нас, женщин. В этой изысканности чувствовалась нарочитость. Мне он не понравился.
Когда я вошла, он окинул меня внимательным, быстрым, едва уловимым взглядом.
— Перепишите вот эту бумагу, — лаконически предложил он, после того, как я несколько смущаясь, объяснила причину моего посещения.
Я быстро застучала на машинке. Через несколько минут несложная бумага была готова и я подала ее Стречко.
— Хорошо-с. Должен, однако, предупредить, что у меня работа серьезная, от одиннадцати до четырех, без перерыва. И притом временная, месяца на три. А плата семьдесят пять рублей в месяц.
Я признала плату достаточной. Я была принята. Когда об этом узнал Макс, им овладел опять пароксизм гордости — на этот раз не аристократической, а чисто мужской.
— Что же это? Я буду у тебя на содержании!..
— Только пока, милый Макс, — нежно успокоила его я. — А потом… потом это будет моя привилегия.
Это очень понравилось Максу, и мы оба рассмеялись.
Семьдесят пять рублей, которые я получала в конторе Стречко, сейчас же расширили наш бюджет, — как-то незаметно выступили и заявили свои права новые потребности, и оказалось, что мы ни на йоту не стали богаче. Я экономила изо всех сил, стараясь, чтобы Макс не заметил этого. Он усердно готовился и держал экзамены, а я от одиннадцати до четырех стучала на машинке.
Стречко, однако, сейчас же выделил меня из ряда других переписчиц. Он часто звал меня в свой кабинет и предлагал писать под его диктовку. Мне нетрудно было заметить, что переписчица занимала его гораздо больше, чем то, что он диктовал. Он часто останавливался и в упор глядел на меня, делая вид, что думает. Один раз сказал:
— Какие у вас красивые руки…
Я промолчала и больше с его стороны никаких попыток не было. Но для меня было ясно, что они будут.
Как-то зимой, с одной из товарок по курсам, мы пошли в Мариинский театр послушать Лоэнгрина.
Я пришла немного раньше, и, стоя у подъезда, рассматривала экипажи и автомобили, подъезжающие к театру. Вдруг вижу: в автомобиле — Стречко и с ним какая-то блондинка. Мне бросились в глаза соболье манто и крупные бриллианты в ушах.
«Ба… Да у него любовница», — подумала я, глядя, как он лебезит перед нею.
Сидя на галерке, я, при помощи бинокля, отыскала ложу Стречко и внимательно разглядела его спутницу. Она была бесспорно красива, но в том возрасте, когда каждый лишний день чувствуется, как год.
Тем более странным показалось мне, что мой патрон начал явно проявлять усиленную нежность по отношению ко мне. В его движениях появилась какая-то особенная вкрадчивость и взгляд стал мягче. Я видела, что он почти влюблен — и это меня забавляло.
Я чувствовала себя окруженной атмосферой внимательных взглядов, многозначительных недомолвок и подсматриваний. Потом началась почти открытая атака. Я защищалась с отчаянием и мужеством, достойными жены Максима Ржевского. Но трехмесячный срок моей службы истекал, в конторе поговаривали о сокращении штата служащих и было совершенно ясно, что мне, проявляющей такую упорную нетерпимость, Стречко откажет в первую голову, и Макс, мой бедный Макс будет страдать от недоедания. Увы, родители Макса не сдавались и… я сдалась.
За несколько дней перед этим я, получив из конторы мои семьдесят пять рублей, зашла в цветочный магазин и купила Максу белых лилий, которые он очень любил. Тогда я уже решилась и это был как бы последний вздох моей верности Максу. Помню, как я бережно несла их домой. Как улыбнулся Макс моему подарку, как он ласкал меня в тот вечер, последний вечер добродетельной жены накануне измены!..
(- неужели он так скулил, Мари? Немогу поверить… - germiones_muzh.)
Мне неприятно рассказывать, как это случилось. Мною овладели ужас и отвращение… Нервы были расшатаны. Несколько дней я не ходила в контору, и Макс, занятый своими экзаменами, мучительно недоумевал, не зная, чему приписать мою болезнь.
Несколько раз я порывалась рассказать ему все, но что-то удерживало меня… И я стала лгать… Право, это трудно только в начале… В последствии я не задумывалась над этим.
Когда я, наконец, решилась пойти на службу, Стречко, обеспокоенный моим отсутствием, встретил меня ласково. Он заботливо осведомился о моем душевном состоянии и, когда я наговорила ему дерзостей, сокрушенно покачал головой.
А через несколько дней мы дружно вырабатывали план кампании. Через третье лицо Стречко дал объявление о постоянной чертежной работе для студента-путейца. Нечего и говорить, что эту работу получил Макс. И он исправно чертил блестящие проекты мостов, которым суждено было никогда не осуществиться, получая за это больше трехсот рублей в месяц. И, бедняжка, как он гордился этим!
У меня появились вечерние занятия, срочные работы, и Макс, вначале ворчавший на меня, принужден был уступать, когда я приводила ему несокрушимые доводы. (- а здесь верю:). Простите, дамы. – germiones_muzh.)
— У нас не хватит денег.
Да, как это ни странно, с увеличением доходов, потребности удваивались.
У нас уже была своя небольшая квартирка, изящная мебель, купленная в «рассрочку», мы уже не могли довольствоваться одной прислугой. Стречко засыпал меня деньгами. Он дарил мне старинные кружева, к которым я питала страсть, и, осторожно показывая Максу какую-нибудь дорогую тряпку, я лгала, что по случаю купила ее в Апраксином рынке. Макс смотрел, качал головой и обыкновенно говорил:
— Прости, Marie, я ведь в этом ничего не понимаю. По всей вероятности, тебе будет к лицу. Мне нравится, что ты просто одеваешься. Это признак хорошего вкуса.
И, надевая мои «простенькие», стоившие больших денег, платья, я чувствовала себя прекрасно. Моя совесть, в первое время слегка бунтовавшая, была усмирена без всяких хлопот с моей стороны.
Наконец, Макс одолел институт и его родители сдались. Произошло примирение. Старики переехали в деревню, а мы поселились в особняке.
(- и... Всё? Денег-то хватит. - germiones_muzh.)
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments