germiones_muzh (germiones_muzh) wrote,
germiones_muzh
germiones_muzh

Category:

СЫН АТАМАНА (повесть о смутном времени. 1604). - III серия

Глава третья
ОТЕЦ-ВРАТАРЬ И ОТЕЦ-НАСТОЯТЕЛЬ
ночное небо искрилось звездами, когда наши два путника добрались до того места реки Самары, где прежде, на памяти Данилы, имелся паром для переправы на монастырский остров. Парома уже не существовало; но, взамен его, был мост, нарочито построенный, как потом оказалось, для удобства многочисленных богомольцев. Ворота обители были на запоре, и кругом царила полная тишина. Но запорожец разбудил тишину мощным ударом молотка в висевшее на воротах било, и в ответ с монастырского двора поднялся громкий собачий вой. Вслед за тем вдали замелькал огонек. Шлепая лаптями по деревянным мосткам, показался, с фонарем в руке, старец-привратник и чуть не был сбит с ног двумя громадными псами-волкодавами, которые с тем же неистовым лаем бросились к запертым воротам.
-- Чтоб вас пеклО да морило! -- гаркнул на них запорожец. -- Ни учтивости, ни вежества с именитыми гостями. Хошь бы ты, отче, поунял горлодеров!
Отец вратарь загремел на собак связкой ключей и крикнул надтреснутым фальцетом:
-- Цыц, вы, скорпионы, аспиды! Страху на вас нет!
-- Что, отче Харлампий, -- продолжал Данило, -- не зарыли тебя еще на погосте?
-- Ну, пошли, пошли! Совсем осатанели! Ты что это говоришь, сыне милый? Не гораздо вслушивался.
-- Спрашиваю: поживу ль, поздорову ли?
-- Жив доднесь и здоров, по Божьей милости, ох, ох, ох! А сам-то ты, миленький, кто будешь?
Приподняв в руке фонарь, отец Харлампий подслеповатыми глазами старался меж дубовых палиц закрытых ворот разглядеть ночного собеседника.
-- Господи Иисусе Христе Сыне Божий, помилуй нас! Аль обознался? Словно бы Данило Дударь?
-- Он самый с начинкой и потрохами.
-- Ох, балясник (- шутник, забавник. – germiones_muzh.)! Откуда Бог принес? -- прошамкал старец, далеко не обрадованный, видно, такому гостю. -- Да ты, кажись, и не один?
-- Нет, со мной великий боярин, посланец царевича московского. Так и доложи отцу Серапиону.
-- Не боярин, а сын боярский, -- поправил слугу своего Курбский. -- Да не обеспокоить бы нам отца-настоятеля, верно започивал.
Благородная скромность и мягкий голос говорящего, а еще более, быть может, сама наружность его (насколько позволял разглядеть ее мерцающий свет фонаря) склонили старца в его пользу, и ответ его прозвучал значительно приветливее:
-- В келье отца-настоятеля о сю пору свеча горит. Когда он отдыхает, -- одному Господу ведомо!
-- Так благословись, отче, доложить ему: дальние путники шибко, мол, приустали.
-- А звать тебя, добродию, как прикажешь?
-- Я -- князь Курбский, Михайло Андреевич.
-- Князь Курбский, Михайло Андреевич... -- повторил про себя отец Харлампий, как бы стараясь глубже запечатлеть новое имя в своей слабеющей памяти. -- Посланец царя московского?
-- Царевича; но не к вам, в обитель. У вас бы нам только ночку переночевать...
-- Князь Курбский... Князь Курбский... Благословлюсь, доложу. Обожди малехонько.
Гремя по-прежнему ключами, старец-вратарь зашлепал обратно к обители. Немного погодя снова блеснул фонарь, забрякали падающие затворы, и тяжелые ворота со скрипом растворились.
-- Пожалуй, батюшка, пожалуй, милостивец: просит.
Освещая своим фонарем путь гостю, отец Харлампий заковылял вперед по деревянным мосткам, тянувшимся через монастырский двор до самого крыльца; отсюда же рядом крытых переходов и сеней они добрались до настоятельской кельи. Растянувшийся перед кельей на голом полу дневальный белец (- послушник. – germiones_muzh.), безбородый малый, мигом вскочил на ноги и распахнул дверь. Наклонившись, чтобы не удариться лбом о низкую притолоку, молодой богатырь наш ступил через порог кельи. Посреди нее, очевидно, в ожидании гостя, стоял сам игумен. Но Курбский, сняв шапку, первым делом перекрестился уставно перед божницей с иконами в переднем углу, а затем уже повернулся к отцу Серапиону и попросил его пастырского благословения.
Ростом настоятель был, пожалуй, немного ниже самого Курбского; но недостающее восполнялось поистине львиной гривой, которая густыми серебристыми волнами спадала на плечи, а осанка игумена была так строга и величава, что Курбский, прикладываясь к благословляющей руке, показался сам себе недорослым отроком перед этим могучим иноком, как бы вытесанным из целого векового дуба. Толстый посох с серебряным (- Т-образным. – germiones_muzh.) набалдашником служил ему, казалось, не столько для опоры, сколько для усугубления его непоколебимой силы. Недаром же пал на него выбор запорожцев!
Только подняв голову, Курбский заметил, что веко одного глаза у настоятеля закрыто. Зато другой, здоровый глаз глядел тем зорче, и перед этим блестящим, насквозь пронизывающим взором юноша невольно должен был потупить свой собственный взор.
Не приглашая гостя даже сесть, суровый инок приступил без обиняков к допросу:
-- Ты сказываешься князем Курбским?
Строгий тон, а более еще, быть может, недоверчивость, проглядывавшая в самой форме вопроса, задела юношу за живое; но он сдержал себя и ответил почтительно:
-- Не сказываюсь только, святой отче, а и в правду Курбский, сын князя Андрея Михайловича.
-- Злоумышленника и изменника царю своему и отчизне?
Курбский вспыхнул, и ответ его прозвучал уже самоуверенно и гордо:
-- Он смолоду до седых волос был царю своему самым верным слугою в благих его делах; в лютых же неистовствах и казнях ему, точно, препятствовал и не пожелал снести собственную голову на плаху. Коли за то он злоумышленник и изменник, так, пожалуй, зови его так, а мне его память священна!
-- Тише, сыне, тише! Памятуй, с кем речь ведешь, -- властно оборвал его игумен, постукивая по полу своим посохом. -- Родитель твой, как никак, а предался врагам царя Ивана Васильевича, полякам?
-- Не предался им, отче, а искал у них, бездомный, приюта и защиты; детям же своим на смертном одре завещал все же не забывать святой Руси -- родины предков. (- нет, он предался. Получил земли, клялся в верности и служил. И приходил на Русь с ратями своих королей воевать Полоцк, Чернигов, Смоленск... Но всего про отца ты знать неможешь, сын. – germiones_muzh.)
-- Ой ли? Сего я не ведал. Женат же он был на полячке?
-- На полячке.
-- По римскому обряду?
-- По римскому, но сам он никогда не менял своей исконной веры, равно и меня, сына своего, дал окрестить в православии.
Мрачные черты отца Серапиона несколько просветлели.
-- Почто же, скажи, одежда на тебе польская?
-- А потому, что мы с царевичем моим жили до сих пор меж поляков.
-- С каким это царевичем?
-- С царевичем московским Димитрием.
-- Гм... С тем, что проявился на Волыни у братьев Вишневецких?
-- С тем самым.
-- Про коего сказывали, что он убит в Угличе?
-- Не убит, а спасся от наемных убийц Годунова! И король Сигизмунд в Кракове, и сейм польский признали его за подлинного сына Грозного царя, дозволили ему вербовать у себя рать противу узурпатора московского престола; я же уполномочен царевичем поднять на Годунова и Сечь Запорожскую, -- и с Божьей помощью подниму ее!
Глаза юноши так и сверкали искренним одушевлением; благородные черты его, просияв внутренним огнем, стали еще привлекательнее. Сам суровый схимник не мог им не залюбоваться и с отеческой лаской возложил ему на плечо руку.
-- Узнаю Курбского! -- сказал он. -- Таков был и покойный родитель твой -- огонь палящий! Тоже, бывало, так и мечет искры из гневных очей. Но ведомо ли тебе, что на Запорожье было уже посольство от имени твоего царевича?
Такое известие сильно озадачило и смутило Курбского.
-- Господи Боже мой! -- пробормотал он. -- Ужели тем временем, что я замешкался по своему делу в Лубнах... И с запорожцами без меня покончено?
-- Покудова еще нет, не полошайся по-пустому, -- успокоил его настоятель. -- Староста истерский, пан Михайло Ратомский, поднял, вишь, Украину за твоего царевича и, в усердии своем, не спросясь даже, кажись, подослал от себя особых легатов в Запорожье; но те убрались, слышно, не солоно хлебавши, потому нет там ныне настоящего главы, кошевого атамана.
-- А Самойло Кошка?
-- Да числится-то он все еще яко бы кошевым, но умом помрачился, и идут у них в Сечи раздоры и непорядки...
-- Вот беда какая!.. А ехать все же надо; время не терпит. Только как бы туда добраться?
И Курбский сказал о напасти, постигшей его доброго коня.
-- Для столь верного слуги пристанище у нас найдется, -- сказал отец Серапион, -- а о замене его ужо потолкуем. Но с тобой, доложили мне, есть и другой слуга -- Данило Дударь. Где ты обрел сие сокровище?
-- У Вишневецких еще ознакомились. Он же в Запорожье свой человек...
-- Воистину, что так, и знают его там, как бражника и бездельника, вдосталь! Не нажить бы тебе с ним хлопот...
-- Но сердцем он добр человек, и предан мне, не выдаст.
-- Да смей он тебя выдать! (- грозен святой отец. Чай, наказывать привычен. - germiones_muzh.) Однако, в пути, ты, сыне, я чай, проголодался?
Отец Серапион ударил а ладоши. Появившемуся в дверях бельцу он приказал отвести гостя в панскую боковушку и сказать отцу келарю, чтобы подал туда снедей да питей.
-- Погодя еще загляну к тебе, -- прибавил хозяин-игумен, провожая молодого гостя до порога…

ВАСИЛИЙ АВЕНАРИУС (1839 – 1923)
Tags: за царевича
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments