КОНЬ О ЧЕТЫРЕХ НОГАХ, ДА СПОТЫКАЕТСЯ
в лето от Рождества Христова 1604-е (- 7112-е от сотворения мира: на Руси в ту эпоху щитали именно так. – germiones_muzh.), в знойный июньский полдень, украинскою степью к днепровским порогам пробирались два всадника. Степные травы были так высоки и пышны, что всадники то вовсе в них исчезали, то выплывали опять по пояс. Безбрежная девственная степь кругом была совсем безлюдна, но там и сям паслись стада ланей, сайг (- сайгаков: раньше говорили «сайга». – germiones_muzh.), оленей, которые, при приближении непрошеных гостей, пугливо разбегались; в густой траве, в солнечном воздухе копошились и кружились, жужжали и стрекотали миллиарды всяких насекомых; в невидимой вышине заливался жаворонок; порою проносилась стая лебедей, сверкая белыми крыльями на яркой лазури неба.
— А ведь правда твоя, Данило: хороша ваша степь, дивно хороша! — говорил младший всадник, атлетического сложения юноша лет двадцати двух, вдыхая полною грудью теплый воздух, напоенный здоровым благоуханием диких степных растений. — Во все, вишь, концы света растянулася, без конца, без края, что море-океан! А кругом все же Божий мир и живет, и Бога славит.
Говорил юноша по-русски, хотя по наряду можно было принять его за поляка (- и был это наш старый знакомый по прошлогодней повести «За царевича» - князь Михайла Курбский, сирота, изгой, сын беглеца от Ивана Грозного. Сейчас он едет на Запорожскую Сичь собирать казаков под знамя Димитрия, которого несчитает самозванцем… - germiones_muzh.): под пыльным «капеняком» (дорожный плащ без рукавов) виднелся малинового сукна, расшитый золотом кунтуш; на русых кудрях была надета дорогая соболья шапка с соколиным пером и крупным изумрудным аграфом; за поясом красовались турецкий кинжал и две пистоли в богатой оправе; сбоку бряцала кривая турецкая сабля; за спиною было прицеплено немецкой работы ружье. В смертном бою, один на один, такой противник должен был быть страшен, но открытый взор молодого богатыря светился таким миролюбием, что нельзя было даже представить себе его поднимающим на ближнего руку. Великолепный вороной аргамак, казалось, гордился своим седоком и выступал легко и резво, точно не сделал уже в это утро перехода в полсотню верст.
Товарищ юноши, названный им Данилой, сизоносый, сивоусый толстяк, не имел с ним, по виду, ничего общего. Поджарый, казацкий конь слышно храпел под его тяжелой тушей, так и выпиравшей из некогда алого, а теперь буро-пегого «каптана». Откидные рукава каптана давно потеряли на «закаврашах» (отвороченных концах) свои петли и застежки и были завязаны узлом за спину; но от быстрого движения вперед они развевались за спиною всадника на подобие крыльев, а его полинялые, когда-то синие шаровары раздувались парусом, делая его еще толще. Насаженная на самый затылок остроконечная шапка с «китицей» (кисточкой) и потертым смушковым околышком открывала большой бритый череп с аршинным «оселедцем», закрученным лихо на левое ухо. Это типическая особенность, в совокупности с задорно-беззаботным выражением лица, с молодецкой посадкой и воинской «зброей»: двумя пистолями, «панночкой-саблей-сестрицей», «рушницей» — мушкетом и казацкой плетью — «малахаем», не оставляли сомнения, что то был истый запорожец.
Данило слушал своего юного товарища с самодовольной усмешкой, так ловко сбивая при этом своим малахаем пушистые головки степных цветов, точно то были головы проклятых нехристей-татар или турок. В это самое время с хищным криком взмыл в вышину ястреб и с распростертыми крыльями повис в воздухе, высматривая себе внизу живую добычу.
— Постой, разбойник! — сказал Данило, сорвав с плеча мушкет и, насыпав на полку пороху, нацелился в хищника.
(- современные защитники природы осудили бы за такой варварский поступок; но стоит иметь в виду, что это была своего рода тренировка, воинское упражнение того времени. – germiones_muzh.)
Грянул выстрел, и ястреб, раненный насмерть, полетел стремглав со своей вышины. Но распластанные крылья дали ему боковое спиральное направление. (- с седла такое попадание почти нереально: мушкет, мягкоговоря, малоприцелен. Но исторические свидетельства убеждают, что запорожцы были замечательные стрелкИ. Да на Сичи братчикам больше и заняться-то было нечем: все хозработы лежали на чурах-учениках... Изощрялись. - germiones_muzh.) Не успел товарищ Данилы отдернуть назад своего аргамака, как падающая птица со всего размаха задела коня крылом по морде, а затем с шумом хлопнулась ему под копыта. Горячий конь, навостривший только уши при звуке знакомого ему ружейного выстрела, не ожидал такого нападения с вышины и шарахнулся в сторону. Хозяин его усидел в седле. Но сам аргамак оступился одной ногой в глубокую яму, а когда сгоряча разом выдернул ее оттуда, то шибко захромал.
— Ах, ты, бисова птица! Чтоб те мухи съели! — отругнулся запорожец и соскочил наземь. — И угораздило ж какого-то дурня овражка (- суслик. – germiones_muzh.) вырыть себе тут норку! Дай-ка, княже, осмотреть мне ногу твоего Вихря.
Взяв в руки ногу Вихря, Данило стал бережно ее ощупывать. Конь нервно вздрагивал и дергал ногой.
— Ну, что, Данило? — спросил молодой князь. Тот снял шапку и всей пятерней почесал в корне чупрыны.
— Ишь, грех какой!
— Вывих, что ли?
— Вывих, да такой, что не токмо слезть тебе надо будет, а навсегда, почитай, распроститься с твоим добрым конем.
Юноша тотчас также спешился и к горю своему должен был убедиться в справедливости слов запорожца.
— Что же нам теперь делать с ним, Данило? — упавшим голосом спросил он, гладя бедного коня по роскошной гриве.
— Да взять пистоль и пристрелить. Что уж больше?
— Ни за что! — вскричал молодой владелец аргамака, и на глазах у него навернулись слезы. — Может, он еще оправится…
— Не надейся, княже. Никакой знахарь такого вывиха не вправит (- вправить вывих можно всегда. Но сильное растяжение связок в полевых условиях – травма, которая находу не лечится. Сустав распухнет, лошадь станет обузой всаднику на трудном маршруте, когда любая задержка смертельноопасна. – germiones_muzh.). Коли у самого тебя рука на любимца своего не подымается, то я его за тебя прикончу…
— Нет, нет, Данило! Пускай живет себе на покое, доколь не помрет своею смертью.
— Эх, Михайло Андреевич! Очень уж ты сердоболен. На кого же мы его здесь в степи оставим.
— А не будет ли на пути у нас поселья какого? Сдать бы его на руки добрым людям…
— И впрямь ведь! Есть хоть и не мирское поселье, так монастырь — православный монастырь, Самарская пустынь, запорожский наш Иерусалим.
— Чего же лучше! И недалече?
— Да к ночи, почитай, шажком доплетемся. Там и заночуем. А теперь, княже, садись-ка на моего Буланку.
— Садись сам, Данило: я тебя вдвое моложе…
— Эвона! Ты — господин, я — слуга. Да я же всему причинен.
— Ну, так давай хоть чередоваться.
— Оце добре; там ужо увидим. А теперь-то, Михайло Андреич, садись, пожалуй, уважь меня.
Князю Михайле пришлось «уважить» пожилого слугу. Данило же вырвал перо из ястребиного крыла и прицепил себе его на шапку, после чего запалил «люльку-носогрейку» и взял за повод инвалида-аргамака.
— Гайда!..
ВАСИЛИЙ АВЕНАРИУС (1839 – 1923)