germiones_muzh (germiones_muzh) wrote,
germiones_muzh
germiones_muzh

БЕЛЫЕ КОНИ. - II серия, заключительная

...Федор проснулся от какого-то внутреннего толчка, словно в голове его сработал некий таинственный механизм. В избе было светло и тихо. Федор сел и некоторое время не двигался, бездумно рассматривая босые ноги и с неудовольствием замечая, что спал одетым. Потом он живенько обулся, стараясь не стучать сапогами, миновал сени, вышел на улицу, снял с плетня пудовую корзину и прямиком, через скошенный луг, двинулся к березовой роще. Не беспокоить Анания Александровича Федор решил еще вчера, с самого первого разговора о грибах, — ни к чему гостю ноги мять, отдыхать приехал, не бегать, — и теперь, быстро шагая по луговине, Федор заранее, с тайной гордостью представлял, как гости встанут, оденутся, умоются, заглянут в летнюю избу и конечно же не поверят, что убежал-таки он за грибами. Мыслимое ли дело после такой пьянки подняться ни свет ни заря? Будут строить предположения, куда он мог подеваться, разговоры начнут, пересуды, бог знает что подумают, а тут и он, Федор, здравствуйте — пожалуйста, с грибками! С грибками ли?!
Федор достиг березовой рощи и побрел по ее кромке вдоль заросшей пыреем и подорожником колее. Как и всякий уважающий себя грибник, Федор имел на примете свои места, на которых иной раз собирал по десятку-два белых. Он быстренько обежал эти места, но нигде ничего не нашел. Правда, у Красного болота заметил он свежеобрезанные толстые корни, и хоть немного их было, всего-то три корешка, расстроился, что кто-то раньше обошел заветные местечки, подумал-подумал и размашисто, не глядя по сторонам, зашагал к большой дороге. Он решил действовать наверняка, идти за дальнюю лесную деревушку Наволок, к круглому, как блюдце, небольшому болотцу, со всех сторон окруженному высоким сосновым бором. Болотце это так и называлось — Круглыш. Уж там-то, за Наволоком, в любой год, самый неурожайный, на сухих и просторных полянах собирал Федор по корзине тугих боровиков. Да и то сказать, некому стало собирать грибы, обезлюдела деревня. Года два назад жил в ней еще плотник Мефодя, но и он не вынес одиночества, уехал к сыну в Белоруссию. Иные дома раскатали и перевезли в более близкие к большой дороге деревни, а в других заколотили окна широкими досками крест-накрест и оставили их догнивать.
По дороге Федор отмахал километров восемь, то и дело оглядывался в надежде перехватить попутную, но машин не было. И только где-то на десятой версте догнал его самосвал, и хотя до отвертки на Наволок оставалось километра полтора, можно бы уж и прошагать, Федор все-таки поднял руку. Самосвал, не сбавляя скорости, промчался мимо, обволок Федора густой пылью и быстро пропал за увалом. Федор сплюнул с досады, переждал, пока уляжется пыль, и зашагал дальше.
По неезженому проселку, все через сырой ельник, через болотистые места, где пахло зрелой смородиной и гниющей хвоей, Федор прошел тоже немало, километров шесть, а может, и больше, никто не мерил, поднялся на угор, и тут ему открылся сосновый бор и около самого его края несколько серых избенок — Наволок. На знакомом широком пне Федор немного посидел, попил прозрачной воды из родничка, который беспрестанной струйкой бил из-под пня, еще раз оглядел бор и быстро начал спускаться вниз.
Странно было идти Федору по тихой вымершей деревне. Ни звука, ни шороха. Тишина. И не окликнет тебя живой голос, не взлает собака, не закричит петух. Жутковато стало Федору, и он побыстрее свернул в лес.
Грибы начались сразу. В осинничке Федор нашел с десяток красноголовиков, а выйдя на поляну, сплошь покрытую сизым мхом-ягелем, наметанным глазом увидел стайку бурых боровиков. Они стояли как солдаты, уже просохшие от росы, с толстыми белыми корешками, словно только и ждали Федорова прихода. Федор не спеша присел над грибами, в то же время зорко оглядывая место. Вон и еще стайка, и еще… За какие-то двадцать — тридцать минут Федор наполнил корзину больше чем наполовину, и все на одной полянке, а потом как обрезало. Он обошел несколько полян, углублялся далеко в бор, бродил по кромке Круглыша, облазил весь осинник — грибов не было. И вправду, впервые попавшиеся боровики словно ждали его, Федорова, прихода. Федор глянул на солнце, которое поднялось уже высоко, определил, что времени около двенадцати, а то и побольше, покурил немного и, отшвырнув окурок, пошел в сторону родной деревни.
Теперь он шел лесом, по мягкому мху, через густой ельник, так что продвигался медленнее, чем по проселку, да и корзина давала знать о себе. Часа через два он выбрался на большую дорогу и тут ему повезло: грузовик, мчавшийся с увала, с визгом затормозил, не успел Федор поднять руку. Шофер, молоденький паренек, вел машину лихо, рассказал Федору несколько анекдотов и первый же заразительно хохотал. Он довез Федора до Городища, пологого зеленого холма, на котором виднелись еще кое-где полуразрушенные каменные стены, и остановился, сказав, что ему направо. От Городища до Федоровой деревни рукой подать, не больше версты. Федор суетливо начал рыться в карманах, хотя и знал, что денег в них нет. Паренек терпеливо ждал.
— Ты вот что, сынок, — сказал Федор. — Подбрось меня до избы. С собой-то нету у меня денег. Я тебе это… Вынесу. На пивко…
— Ладно, ладно, — хмуровато ответил паренек. — В следующий раз.
— На пивко бы, — повторил Федор, вылезая из кабины.
Грузовик круто повернул направо, и скоро даже звука мотора не стало слышно. Федор огорченно покачал головой и пошел к деревне.
5
В избу Федор заходить не стал, а присел на ступеньку крыльца и закурил. Он ждал, что вот-вот распахнется дверь и на пороге появятся гости. Они станут удивляться, ахать, хвалить Федора, а он невозмутимо будет курить и улыбаться про себя. «Заяц трепаться не любит, — быть может, скажет он. — Сказано — сделано». Ноги у Федора гудели. Из избы никто не выходил, да и не слыхать было, что в ней есть кто-то живой, тихо было в избе. «Видно, на реку ушли, — подумал Федор. — Ананий Александрович любитель покупаться». Возле калитки остановилась Елена Прекрасная, посмотрела на Федора и спросила:
— Неужто принес?
— Есть маленько…
Елена зашла во двор, глянула в корзину, одобрительно сказала:
— Ну уж и Федя… Лес пустой, а у тебя грибки! Куда ходил-то?
— Далеко…
— Ну уж и молодец!
— Гости-то где?
— Гости-то? — переспросила Елена. — Дак уехали они.
Федор поперхнулся дымом, закашлялся.
— Так, — произнес он, помолчал и снова: — Так, значит…
Он поднялся. В летней избе не спеша разделся и лег на кровать. Закинув руки за спину, он лежал и смотрел на широкую, потрескавшуюся от времени матицу потолка, по которой бегал большой таракан: добежит до конца матицы, покрутит усами и обратно. В другое время шуганул бы Федор таракана, а теперь ему было лень даже шевельнуться. Отчего-то сразу заломило ноги, поясницу и стало грустно-грустно, до того нехорошо стало, хоть реви.
Ему припомнилось, как встал он ранним утром, как торопился к березовой роще, облазил ее всю, как расстроился, увидев корешки от грибов, а потом припомнилось ему, как шагал по пыльной большой дороге и как не остановился самосвал, и вторая машина припомнилась, с молоденьким пареньком-шофером, как не оказалось у него ни копейки денег, как легко шагал он от Городища до родимой деревни…
Федору вдруг стало до того жалко себя, что он чуть не закричал, но пересилил себя и усмехнулся. Да что, в самом деле, стряслось? Из-за чего сыр-бор? Ничего такого не случилось. Ну, встал он рано утречком, ну, прошелся, подышал свежим лесным воздухом, грибков вон принес, не пропадут грибки, едоков хватит. Ничего не случилось. Уехали, — значит, надо. Не видел их девять лет и еще не увидит столько же. Он им ничего не должен, они тоже. Так успокаивал себя Федор, а какое-то сложное, грустное чувство, граничащее почти с отчаянием, не давало ему покоя.
А когда припомнились ему белые кони с застывшими на ветру седыми гривами, просторный зеленый луг и он, стоящий на его середине, Федор вдруг заплакал.
Он не стеснялся слез. Он уже не думал о гостях, — бог с ними, с гостями, — а вспомнилась ему вся его жизнь, фронт и то, как держался он одной рукой за перевернутую шлюпку, а второй греб, как налетел немецкий самолет и стал поливать из пулемета. Пропадали головы кровных его дружков в морской пучине, срывались онемевшие синие пальцы с досок шлюпки, а Федор грозил кулаком ухмылявшемуся летчику, кричал, пока и его не прошила пулеметная долгая очередь. Ничего. Выплыл. Жив остался. И еще многое припоминалось Федору: и смерть старшего сына Николая, и жена Агнюша, вечно работающая, всегда чем-то занятая, и маленькие радости, которые всегда бывали после того, как он увидит во сне белых коней.
В избу зашла Агнюша, и Федор, чтобы она не заметила слез, быстро отвернулся и прикрыл глаза.
— Федя, — окликнула его Агнюша, — Федя… Спишь? Грибов-то, грибов-то сколько принес!
Федор молчал.
— А гостеньки уехали. Такое дело вышло. Мишка-капитан сказал, что последний катер сегодня пойдет до города. Следующий только через три дня. Вот они и засобирались. Я отговаривала, да где там… Им ведь, Федя, на юг еще надо…
Агнюша умолкла, ожидая ответа, не дождалась, вздохнула и вышла. Федор поднялся, закрыл зверь на крючок и снова лег. Думать ему ни о чем не хотелось, и он крепко закрыл глаза.
До самого позднего вечера пролежал Федор в летней избе. Агнюша почистила грибы, пожарила, торкнулась было в летнюю избу, позвала, но Федор не откликнулся. Не вышел Федор и ужинать. Мишка-капитан по просьбе Агнюши заглянул в окно и сообщил, что в избе темно, видимость плохая, но вроде Федор лежит, дышит.
— Господи Исусе Христе, — испугалась Агнюша. — Уж не заболел ли? С чудинкой он у меня. С молодых лет такой был. Все, бывало, о чем-то задумывался. И теперь таким остался. Ой, Федя, Федя… Любую малость близко к сердцу берет.
Ночью Агнюша несколько раз просыпалась, подходила к двери летней избы и прислушивалась. За дверью было тихо.
Утром Мишка снова залез на завалинку, заглянул в окно и сказал:
— Спит.
— Слава тебе господи…
— Смеется.
— Что?
— Смеется, говорю, во сне. Улыбается.
Агнюша взобралась на завалинку и примостилась рядом с Мишкой, держась одной рукой за подоконник, второй — за плечо парня.
— Смеется… Улыбается… Вот и хорошо. Вот и ладно, — сказала она и вслух удивилась: — К чему бы это?
А Федор и впрямь улыбался. Ведь никто не знал, что ему снятся белые кони. Это была его, Федорова тайна.

БОРИС ШУСТРОВ (1937 - 2019)
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments