germiones_muzh (germiones_muzh) wrote,
germiones_muzh
germiones_muzh

Categories:

ВСЕ ПО МЕСТАМ! (парусный фрегат его королевского величества флота. 1808, Тихий). - V серия

…сомнения и страхи, терзавшие Хорнблауэра, пока он пытался заснуть, рассеялись с наступлением дня. Проснувшись, он почувствовал прилив сил. Он пил кофе, который принес ему на заре Полвил. В голове роились новые планы, и, впервые за много недель, он освободил себя от утренней прогулки по шканцам. На палубу он вышел с мыслью, что, по крайней мере, наполнит бочки водой и запасется дровами. Первым же приказом он отправил матросов к талям, спускать барказ и дежурные шлюпки. Вскоре лодки отошли к берегу, нагруженные пустыми бочонками. Гребцы возбужденно переговаривались. На носу каждой шлюпки сидели два морских пехотинца, твердо помнящие напутствие своего сержанта: если дезертирует хотя бы один матрос, их всех до единого выпорют кошками.
Час спустя вернулся под всеми парусами барказ, осевший под тяжестью полных бочек. Пока бочки поднимали из шлюпки и спускали в трюм, мичман Хукер подбежал к Хорнблауэру и козырнул.
— На берег пригнали быков, сэр, — сказал он. Хорнблауэру стоило некоторого труда сохранить невозмутимый вид и надлежащим образом принять новость.
— Как много? — выговорил он — вопрос показался ему уместным, чтобы протянут время, но ответ удивил его еще более.
— Сотни, сэр. Главный даго много чего говорил, но ни один из наших по-ихнему не понимает.
— Пришлите его ко мне, когда следующий раз отправитесь на берег, — сказал Хорнблауэр.
За оставшееся время Хорнблауэр постарался все продумать. Он окликнул впередсмотрящего на грот-бом-брам-стеньге, желая убедиться, что тот внимательно следит за морем. Существует опасность, что со стороны океана подойдет "Нативидад". Тогда "Лидия" окажется застигнута врасплох, в то время как половина ее команды на берегу, не успеет выйти из залива и принуждена будет сражаться в замкнутых водах с многократно превосходящим противником. С другой стороны, есть шанс укомплектовать запасы и не зависеть от берега. Исходя из всего виденного, Хорнблауэр опасался тянуть с независимостью: в любой момент мятеж дона Хулиана Альварадо может захлебнуться в крови.
Эрнандес прибыл все на той же лодке с двумя латинскими парусами, которая вчера доставила Хорнблауэра на берег. На шканцах они обменялись приветствиями.
— Четыреста бычков ожидают ваших приказов, капитан, — сказал Эрнандес. — Мои люди пригнали их на берег.
— Хорошо, — сказал Хорнблауэр. Он еще не принял окончательного решения.
— Боюсь, свиней придется подождать, — продолжал Эрнандес. — Мои люди собирают их по окрестностям, но свиней долго гнать.
— Да, — сказал Хорнблауэр.
— Касательно соли. Нелегко будет собрать сто квинталов, как вы просили. До того, как наш повелитель объявил о своей божественности, соль была королевской монополией и потому редка, но я отправил отряд на соляные ямы Хикилисьо в надежде раздобыть там.
— Да, — сказал Хорнблауэр. Он помнил, что потребовал соль, но не мог вспомнить, сколько именно запросил.
— Женщины собирают апельсины и лимоны, — продолжал Эрнандес, — но боюсь, нужное количество будет не раньше чем через два дня.
— Кхе-хм, — сказал Хорнблауэр.
— Сахар лежит на сахарном заводе Эль Супремо. Что до табака, сеньор, у нас большой запас. Какой сорт вы предпочитаете? Последнее время мы скручивали сигары только для собственных нужд, но я могу снова засадить женщин за работу, как только они соберут фрукты.
— Кхе-хм. — Хорнблауэр удержал восторженный возглас, который чуть не вырвался у него при этих словах — последнюю сигару он выкурил три месяца назад. Его матросы потребляют низкосортный виргинский табак из скрученных сухих листьев, но такого, понятно, на этом побережье не сыщешь. Правда, он часто видел, как британские моряки с удовольствием жуют полупросушенный туземный лист.
— Пришлите сигар, сколько сочтете возможным, — сказал Хорнблауэр. — Что до остального, можете прислать любой.
Эрнандес поклонился.
— Спасибо, сеньор. Кофе, овощи и яйца раздобыть будет, естественно, легко. Но вот что касается хлеба...
-Ну?
Эрнандес заметно нервничал.
— Да простит меня Ваше Превосходительство, но у нас растет только маис. Немного пшеницы растет на тьерра темплада{3}, но она все еще в руках непросвещенных. Подойдет ли маисовая мука?
Эрнандес с тревогой смотрел на Хорнблауэра. Только тут Хорнблауэр осознал, что тот дрожит за свою жизнь, и что односложное одобрение реквизиций со стороны Эль Супремо куда действеннее, чем снабженный печатями приказ одного испанского чиновника другому.
— Это очень серьезно, — сурово сказал Хорнблауэр. — Мои английские моряки не приучены к маисовой муке.
— Я знаю, — сказал Эрнандес, судорожно перебирая сцепленными пальцами. — Но я должен заверить Ваше Превосходительство, что пшеничную муку я могу взять только с боем, и знаю, Эль Супремо пока не хочет, чтобы мы сражались. Эль Супремо разгневается.
Хорнблауэр вспомнил, с каким жалким страхом взирал вчера Эрнандес на Эль Супремо. Несчастный трепещет, что его признают несправившимся с возложенными обязанностями. И тут Хорнблауэр неожиданно вспомнил то, о чем непростительно забыл. Это гораздо важнее, чем табак и фрукты, и уж неизмеримо важнее, чем разница между маисовой и пшеничной мукой.
— Очень хорошо, — сказал он. — Я согласен на маисовую муку. Но в качестве компенсации я должен буду попросить кое-что еще.
— Конечно, капитан. Я предоставлю все, что вы попросите. Только назовите.
— Мне нужно питье для моих матросов, — сказал Хорнблауэр. — Есть у вас здесь вино? Спиртные напитки?
— У нас есть немного вина. Ваше Превосходительство. Очень немного. На этом побережье пьют спиртной напиток, вам, вероятно, неизвестный. Он хорош, когда хорошо приготовлен. Его гонят из отходов сахарного завода, из патоки, Ваше Превосходительство.
— Ром, клянусь Богом! — воскликнул Хорнблауэр.
— Да, сеньор, ром. Сгодится ли он Вашему Превосходительству?
— Раз нет ничего лучше, я возьму ром, — сурово сказал Хорнблауэр.
Сердце его прыгало от радости. Его офицерам покажется чудом, что он раздобыл ром и табак на этом вулканическом побережье.
— Спасибо, капитан. Приступать ли нам к убою скота? Этот-то вопрос Хорнблауэр и пытался разрешить для себя с той минуты, когда услышал о бычках.
Он посмотрел на впередсмотрящего. Прикинул силу ветра. Посмотрел на море, и только тогда решился окончательно.
— Очень хорошо, — сказал он наконец. — Мы начнем сейчас.
Морской бриз был слабее, чем вчера, а чем слабее ветер, тем меньше шансов, что появится "Нативидад" Так и случилось, что вся работа прошла без помех. Два дня шлюпки сновали между берегом и судном. Они возвращались, нагруженные разрубленными тушами; прибрежный песок покраснел от крови убитых животных, а потерявшие всякий страх стервятники объелись сваленной в груды требухой до коматозного состояния. На борту корабля баталер и его команда под безжалостным солнцем как проклятые набивали в бочки с рассолом мясо и расставляли в кладовых. Купор и его помощники двое суток почти без продыху изготавливали и чинили бочки. Мешки с мукой, бочонки с ромом, тюки с табаком — матросы у талей, обливаясь потом, поднимали все это из шлюпок. "Лидия" набивала себе брюхо.
Не сомневаясь больше в повстанцах, Хорнблауэр приказал выгружать предназначенное для них оружие. Теперь шлюпки, возившие на корабль мясо и муку, возвращались, груженые ящиками с ружьями, бочонками с порохом и пулями. Хорнблауэр приказал спустить гичку и время от времени обходил на ней вокруг корабля, наблюдая за дифферентом. Он хотел, чтоб в любой момент можно было сняться с якоря и выйти в море для поединка с "Нативидадом".
Работа продолжалась и ночью. За пятнадцать лет в море — пятнадцать лет войны — Хорнблауэр нередко видел, как тривиальная нехватка энергии, нежелание или неумение выжать из команды все, оборачиваются потерями. Что далеко ходить — на него и сейчас временами накатывал стыд за упущенного возле Азорских островов капера. Боясь вновь уронить себя в собственных глазах, он загонял матросов до изнеможения.
Пока некогда было наслаждаться прелестями берега. Правда, береговые отряды готовили себе пищу на огромных кострах и после семи месяцев вареной солонины отъедались жареным мясом. Однако с характерным для британских моряков упрямством они брезгливо отворачивались от экзотических плодов — бананов и папайи, ананасов и гуаявы, усматривая заурядную скаредность в том, что фрукты им предлагали вместо законной порции вареного гороха.
И вот, на второй вечер, когда Хорнблауэр прогуливался по шканцам, наслаждаясь свежайшим морским бризом, ликуя, что он еще на шесть месяцев независим от берега, и с чистой радостью предвкушая жареную курицу на ужин, с берега донеслась пальба. Сперва редкая перестрелка, потом нестройный залп. Хорнблауэр забыл свой ужин, свое довольство, все. Любого рода неприятности на берегу означали, что его миссия под угрозой. Не помня себя от спешки, он приказал спустить гичку, и матросы, подгоняемые ругательствами старшины Брауна, гребли к берегу так, что весла гнулись.
То, что Хорнблауэр увидел, обогнув мыс, подтвердило худшие его опасения. Весь наземный десант плотной толпой сгрудился на берегу; десяток морских пехотинцев выстроились с фланга в шеренгу — они перезаряжали ружья. Матросы были вооружены чем попало. Дальше большим полукругом стояли туземцы, угрожающе размахивая саблями и ружьями, на ничейной полосе лежали два трупа. У кромки воды, позади моряков лежал еще один матрос. Два товарища склонились над ним. Он опирался на локоть, его рвало кровью и водой.
Хорнблауэр выпрыгнул на мелководье. Не обращая внимания на раненого матроса, он протиснулся сквозь толпу. Когда он оказался на открытом месте, над полукругом поднялся дымок, и пуля просвистела у него над головой. На это он тоже не обратил внимания.
— Ну-ка опустить ружья! — заорал он на пехотинцев и повернулся к возбужденным туземцам, выставив вперед ладони в универсальном и инстинктивном примиряющем жесте. За себя он не боялся — злость, что кто-то поставил под удар его шансы на успех, вытеснила всякую мысль об опасности.
— Что все это значит? — спросил он.
Десантом командовал Гэлбрейт. Он собирался заговорить, но ему не дали. Один из матросов, державших умирающего протиснулся вперед, позабыв о дисциплине в слепом порыве сентиментального возмущения — это свойственное обитателям нижней палубы чувство Хорнблауэр всегда почитал опасным и достойным презрения.
— Они тут мучили одного бедолагу, сэр, — сказал матрос. — Привязали к палке и оставили умирать от жажды.
— Молчать! — прогремел Хорнблауэр, вне себя от ярости, не столько из-за нарушения дисциплины, сколько предвидя неизбежные трудности. — Мистер Гэлбрейт!
Гэлбрейт был несообразителен и не быстр на слова.
— Не знаю, с чего все началось, сэр, — выговорил он. Хотя он с детства служил на флоте, речь его сохраняла легкий шотландский акцент. — Вон оттуда прибежал отряд. С ними был Смит, раненый.
— Он уже умер, — вставил кто-то.
— Молчать! — снова прогремел Хорнблауэр.
— Я увидел, что они собираются на нас напасть, и приказал морским пехотинцам стрелять, сэр, — продолжал Гэлбрейт.
— С вами я поговорю позже, мистер Гэлбрейт, — рявкнул Хорнблауэр. — Вы, Дженкинс. И вы, Пул. Что вы там делали?
— Ну, сэр, дело было так, сэр... — начал Дженкинс. Теперь он был сконфужен и растерян. Хорнблауэр остудил его пыл, к тому же его публично уличили в дисциплинарном проступке.
— Вы знаете, что был приказ никому не заходить за ручей?
— Да-а, сэр.
— Завтра утром я вам покажу, что значит приказ. И вам тоже, Пул. Где сержант морской пехоты?
— Здесь, сэр.
— Хорошо вы сторожите, раз у вас люди разбегаются. Для чего все эти пикеты?
Сержанту нечего было ответить. Неопровержимые свидетельства недосмотра были налицо, оставалось только застыть по стойке "смирно".
— Мистер Симмондс поговорит с вами завтра утром, — продолжал Хорнблауэр. — Не думаю, чтоб вам и дальше пришлось носить нашивки на рукаве.
Хорнблауэр сурово обозрел десант. Его яростный нагоняй заставил всех сникнуть и присмиреть. Он вдруг сообразил, что добился этого, ни единым словом не извинив испано-американское правосудие. Гнев его сразу пошел на убыль. Он повернулся к Эрнандесу, который галопом подскакал на низкорослой лошадке и вздыбил ее, столбом поднимая песок.
— Эль Супремо приказал вам напасть на моих людей? — Хорнблауэр дал свой первый бортовой залп.
При имени Эль Супремо Эрнандеса передернуло.
— Нет, капитан, — сказал он.
— Полагаю, Эль Супремо будет недоволен, — продолжал Хорнблауэр.
— Ваши люди пытались освободить приговоренного к смерти преступника, — сказал Эрнандес наполовину упрямо, наполовину извиняясь. Он явно не уверен в себе и не знает, как Альварадо отнесется к случившемуся. Хорнблауэр, продолжая говорить, старался, чтоб в его голосе по-прежнему звучала сталь. Насколько он знал, никто из англичан не понимает по-испански, и (теперь, когда дисциплина восстановлена) полезно показать команде, что он полностью на ее стороне.
— Из этого не следует, что ваши люди могут убивать моих, — сказал он.
— Они злы, — сказал Эрнандес. — Их обобрали, чтоб раздобыть для вас провиант. Тот человек, которого ваши матросы пытались освободить, приговорен за попытку утаить своих свиней.
Эрнандес сказал это укоризненно и с некоторым даже гневом. Хорнблауэр хотел пойти на мировую, но так, чтоб не задеть чувства своих людей. Он намеревался отвести Эрнандеса в сторонку и заговорить помягче, но не успел, потому что внимание его привлек всадник, во весь опор скачущий вдоль берега залива. Он махал широкополой соломенной шляпой. Все глаза обратились на него. По виду это был обычный пеон-индеец. Задыхаясь, он выкрикнул:
— Корабль... корабль приближается!
От волнения он перешел на индейскую речь, и дальнейшего Хорнблауэр не понял. Эрнандесу пришлось перевести.
— Этот человек дежурил на вершине горы, — сказал он. — Он говорит, что видел паруса корабля, который идет к заливу.
Он быстро задал один за другим несколько вопросов. Дозорный отвечал кивками, жестами и потоком индейских слов.
— Он говорит, — продолжал Эрнандес, — что прежде часто видел "Нативидад" и уверен, что это тот корабль, и что он, без сомнения, направляется сюда.
— Как он далеко? — спросил Хорнблауэр. Эрнандес перевел.
— Далеко, лиг семь или даже больше. Он идет с юго-запада — от Панамы.
Хорнблауэр в глубокой задумчивости потянул себя за подбородок.
— До захода морской бриз будет подгонять его, — пробормотал он себе под нос и поглядел на солнце. — Это час. Еще через час задует береговой бриз. В крутой бейдевинд он сможет идти тем же курсом. В заливе он будет к полуночи.
Идеи и планы роились в его мозгу. Вряд ли корабль подойдет в темноте — Хорнблауэр знал испанское обыкновение убирать на ночь паруса и нелюбовь к сложным маневрам кроме как в наиболее благоприятных условиях. С другой стороны... Он пожалел, что ничего не знает об испанском капитане.
— Часто ли "Нативидад" заходил в залив? — спросил он.
— Да, капитан, часто.
— Его капитан — хороший моряк?
— О да, капитан, очень хороший.
— Кхе-хм, — сказал Хорнблауэр. Мнение человека сухопутного о том, насколько искусен капитан фрегата немногого, конечно, стоит, но это хоть какая-то зацепка.
Хорнблауэр снова потянул себя за подбородок. Он участвовал в десяти одиночных морских боях. Если он выведет "Лидию" из залива и примет бой в открытом море, оба корабля вполне вероятно напрочь друг друга изувечат. Рангоут, такелаж, паруса и корпус — все разнесет в куски. На "Лидии" будет множество убитых и раненых, которых здесь, в Тихом океане, некем заменить. Она растратит свои бесценные боеприпасы. С другой стороны, если она останется в заливе, а задуманный Хорнблауэром план не сработает — если "Нативидад" останется в море до утра — "Лидии" придется лавировать из залива против морского бриза. Испанцы получат все возможные преимущества еще до начала боя. "Нативидад" и так настолько мощнее "Лидии", что вступать с ним в поединок — дерзость. Идти на риск, зная, что в случае неудачи превосходство противника еще усилится? Но возможный выигрыш был так велик, что Хорнблауэр все-таки решил рискнуть…

СЕСИЛ С. ФОРРЕСТЕР (1899 – 1966. англичанин, конечно)
Tags: Хорнблауэр
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments