germiones_muzh (germiones_muzh) wrote,
germiones_muzh
germiones_muzh

ИВАШКА БЕЖИТ ЗА КОНЁМ (XII век, Русь). - XI серия

Глава двадцать первая ПРАЗДНИЧНОЕ УТРО
в субботу родственница госпожи Пульхерии сказала:
— Завтра наша императрица будет раздавать милостыню нищим на паперти Святой Софии.
Госпожа Пульхерия всплеснула руками и воскликнула:
— Ах, милая Агата, я ещё никогда не видела нашу милостивую императрицу! Как бы я хотела хоть одним глазком взглянуть на её великолепие!
— Ничего нет проще, — снисходительно ответила госпожа Агата. — Только придётся пораньше встать. Там будет огромная толпа, но если мы придём рано, мы сможем выбрать место, откуда всё видно.
Госпожа Пульхерия засмеялась от удовольствия. Но Ивашка, хоть он ни словом не высказал своей радости, был, пожалуй, ещё больше доволен.
Уже три дня никак не удавалось ему высунуть нос на улицу. Господин Гензерих ни на мгновение не отпускал его от себя и беспрерывно бранился по-немецки. То и дело гонял он Ивашку за утюгом, а то, посадив его с ногами на стол, приказывал выдернуть намётку и ли обметать швы. Надо было вдеть нитку в иглу, а нитка не хотела лезть в ушко, выгибалась, будто живая.
— О, думмер керль — глупый мальчик! — ворчал господин Гензерих. — Ты держишь крепко иглу, нитку не держишь крепко. Не надевай иглу на нитку, надевай нитку в иглу. Аллес феркерт — всё наоборот.
Ещё утром в четверг Ивашка, выглянув в окно, увидел на противоположной стороне улицы Прокопа с Махмуткой. Оба ждали, смотрели на его окно. Ивашка нарочно уронил иглу на пол, чтобы слезть со стола и, подойдя к окошку, подать Прокопу знак. Но господин Гензерих, ловко изогнувшись, сам поднял иглу и строго сказал:
— Абер! Но! — и погрозил пальцем.
Немного погодя Ивашка снова посмотрел в окно. Прокоп нетерпеливо топтался на месте, два шага вперёд, два назад, а Махмут спал. Когда он выглянул в третий раз, оба они исчезли.
В пятницу утром их не было видно, и в субботу они тоже не пришли.
Ивашка был в отчаянии.
"Теперь Прокоп обиделся, и я его больше никогда не увижу, — думал он. — Теперь всё пропало. Как я буду без него искать Аннушку, когда город чужой, а люди говорят не по-нашему!"
— Глупый башка! Думмкопф! — кричал господин Гензерих. — Ты не намётку порол, ты мой красивый шов порол! — и стукал его напёрстком по лбу.
О, какая тоска!
В воскресенье утром все встали пораньше и принялись наряжаться. Такой подняли переполох, будто на птичьем дворе, — и кричали, и пищали, и носились из горницы в горницу, хлопая ворохом платьев, будто крыльями. Обе госпожи раскапризничались — и то худо, и это нехорошо. И платье не в платье, и башмаки не к обеднишние, а хотелось бы быть покрасивей. Наконец оделись. На грудь повесили золотой крест на цепочке. Волосы спрятали под покрывало — непристойно идти в божий храм с непокрытой головой.
Служанки нацепили медные запястья, господин Гензерих надел новый кафтан, который он сшил себе из обрезков. Одному Ивашке не пришлось принарядиться — у него не было переменки. До сих пор ходил в старых кожаных Кобякичевых (- половецких тойсть. – germiones_muzh.) штанах, которые ему ещё тётка Параска пожаловала. Однако же он помыл лицо и руки, а госпожа Пульхерия велела ноги тоже помыть. Вот они все собрались и пошли. Мимо городской тюрьмы и общественной пекарни они вышли на площадь Константина и пошли колоннадой серебряных дел мастеров. Дальше их путь лежал по главной улице, вдоль северной стены ипподрома с его двумя высокими башнями.
— С этой стороны только конюшни, сараи для колесниц и служебные помещения, — сказала госпожа Агата. — А вон там, на самом высоком месте, — там императорская ложа и над ней золочёные статуи коней из Хиоса. Смотрите!
Они остановились, посмотрели и поспешили дальше. Теперь по правую их руку были бани Зевсиннуса с их красивой колоннадой, а рядом — Медный дом, названный так потому, что его крыша была вся из медных пластин.
— Видите там подальше высокий шатёр? — сказала госпожа Агата. — Это Багряный дворец. Его стены из белого мрамора с багряными прожилками. В этом дворце императрицы рожают детей императору, и поэтому их зовут Багрянородными. А сколько там ещё дворцов из белого, зелёного, красного мрамора — дворец Дафна, дворец Сигма, Порфирный дворец.
— Хотелось бы посмотреть их поближе, — сказала, вздохнув от переполнявших её чувств, госпожа Пульхерия.
— Ах, милая, не выдумывай! — ответила госпожа Агата. — Там у всех ворот вооружённая стража. Идём скорей, мы опаздываем.
Они прибавили шагу и вышли на площадь Августа с его конной статуей, позеленевшей от времени (- императора Юстиниана. Она стояла на верху колонны. – germiones_muzh.). Тут по левую руку был базар, ещё закрытый за ранним временем, а направо — старое здание Сената. Прямо впереди в конце улицы виднелся собор Святой Софии, самый прекрасный храм во всём мире (- ныне мечеть Айя-София. Царьград-Константинополь – теперь Истамбул. – germiones_muzh.).
И хотя он был невероятно огромен и выше всех прочих зданий, так что, казалось, он высился над всем городом, ничего не было в нём ни тяжёлого, ни грубого, ни угрожающего, с таким искусством были рассчитаны его пропорции. Золотое полушарие главного купола было подобно сияющему солнцу, спустившемуся с небес, чтобы увенчать это несравненное творение. И бесчисленные меньшие купола окружали его блистательным хороводом.
Стены собора были сооружены из драгоценных мраморов, порфира и ляпис-лазури, покрыты золотом — плодом побед над народами Азии, Африки и Европы.
По случаю императорской процессии улица была чисто подметена и из всех окон свешивались ковры и вышитые покрывала, у кого что было. И всюду висели гирлянды из ветвей мирта и ивы, из розмарина и полевых цветов.
Тут по всему городу ударили медные била и загудели колокола, и в каждой церкви они звучали по-разному. У одних глубокий звон, будто из бездны моря взывают, а у других перезвон весёлый, лёгкий, будто свора собачонок тявкает. Которые-то обрывистые, а которые протяжно-певучие — уже отзвенели, а всё ещё воздух дрожит.
На паперти Святой Софии монахи расставляли очередь нищих. Все они были чисто умыты, а у кого лохмотья были уж чересчур отвратительны, тех отталкивали подальше с глаз долой. Эти нищие все были проверены, добрые ли они христиане и нет ли среди них какого-нибудь разбойника или больного проказой или чесоткой.
И тут вдруг Ивашка увидел Прокопа-Всех-Победишь. Он смиренно стоял в конце очереди. Но тут к нему подскочил монах и, с гневом указывая на его обезображенное шрамом лицо, пинком отогнал его прочь.
— Дяденька Прокоп, дяденька! — закричал Ивашка.
Но за перезвоном колоколов его голоса не было слышно. Однако же Прокоп не ушёл совсем, а только отошёл подальше. Ивашка подскакивал и махал ему руками, а в кулаке у него была зажата монетка, которую госпожа Пульхерия дала ему на свечи. Но, сколько он ни старался, Прокоп его не заметил за густой толпой.
В это время показалась императорская процессия. Впереди шли монахи и громко пели приветственные гимны. А за ними, окружённая свитой своих дам, выступала императрица, прекрасная Мария Антиохийская. Она была одета в пурпурные одежды, отороченные золотым сукном. На голове у неё была жемчужная диадема, а ножки обуты в пурпурные чулки и красные туфли, усыпанные драгоценными камнями.
Придворные дамы были все в цветных шелках с оторочками из пурпура и багрянца, что которой из них полагалось по её званию. Все они так и сверкали драгоценными ожерельями и подвесками и шли, гордо подняв головы в рыжих и золотистых париках, изумительно завитых и закрученных, со множеством локончиков, болтавшихся на лбу и затылке.
— Бесстыдницы! — шепнула госпожа Агата. — Идут, не покрыв головы, будто какие-нибудь актрисы или акробатки!
Но госпожа Пульхерия ничего не ответила. Мысленно она примеряла такой парик на собственной своей голове.
Императрица шла вдоль ряда нищих, подавая каждому по серебряной монете. И тут вдруг Прокоп снова высунулся, но один из телохранителей ударил его наотмашь. Прокоп отлетел, поднялся и вдруг увидел Ивашку.
Тотчас его нахмуренное лицо исказилось улыбкой — здоровый глаз подмигнул, кончик носа задёргался. Он замахал Ивашке своей клешнёй, а другой рукой стал проталкиваться вперёд. И в то время, когда императрица со своими дамами поднималась по лестнице на хоры, а толпа хлынула в храм, Ивашка осторожно вытащил свою руку из крепко держащей её руки господина Гензериха и стал продираться к Прокопу. Кто-то в толпе наступил ему на босую ногу, чужие одежды задевали его по лицу, но он широко расставил локти и не обращал внимания на брань — всё равно он ни слова по-ихнему не понимал. Наконец добрался до Прокопа и с торжеством протянул ему свою монетку.
Прокоп равнодушно принял её и сказал:
— Ну, пошли искать Аннушку.

Глава двадцать вторая ВСТРЕЧА
Прокоп со звоном бросил на стол Ивашкину монету и накинулся на принесённую еду. А Ивашка, ожидая, когда он насытится, рассеянно смотрел в открытую дверь харчевни.
Эта харчевня была расположена на углу улицы, ведущей на базар, и по ней проходило множество людей. Уж действительно, явились они сюда со всех концов света. Были тут и белые, и чёрные, и жёлтые, и зеленоватые лица. И даже один прошёл в широком синем плаще, и у него было синее лицо. Были тут бритые и бородатые, а у некоторых бороды выкрашены в ярко-красный цвет. И у одних волосы были подстрижены прямой чертой над бровями, а сзади свисали на спину, а у других голова была наголо выбрита и обмотана затейливо сложенной шалью. Уж было на что посмотреть!
Вдруг Ивашка вздрогнул и вытянул шею. Мимо дверей проехал верхом на муле пожилой грек, а за ним, держась за хвост мула, бежал мальчишка в короткой рубашонке без рукавов, какую носят рабы.
Ивашка вскочил, подбежал к двери и закричал не своим голосом:
— Ярмошка!
Мальчик на бегу оглянулся, крикнул:
— Подожди меня! — и опять побежал за своим хозяином.
Тут уж Ивашка не мог успокоиться. И не сиделось ему, и не стоялось ему. Он забегал взад и вперёд, мешая прислужникам разносить заказанное посетителями кушанье. То и дело он высовывался в дверь посмотреть, не идёт ли наконец Ярмошка. Но Ярмошки не было.
Между тем Прокоп отвалился от еды, распустил пошире пояс и сказал:
— Пошли, что ли.
— Подожди, дяденька Прокоп, — повторил Ивашка. — Сейчас ещё один человек придёт.
— Что за человек? — нахмурясь, спросил Прокоп.
— Так, один мальчик.
Прокоп снова опустился на скамью, но тут к нему подошёл прислужник и сказал, что если они больше ничего не хотят заказывать, то освободили бы место. Пришлось Прокопу с Ивашкой выйти из харчевни.
Здесь они присели на ступеньки и стали ждать. Прокоп подобрал с земли щепочку, обтёр её о рукав и принялся лениво ковырять в зубах, а Ивашка вертелся, всматривался в прохожих — в приходящих и в уходящих, — не Ярмошка ли идёт. Нет, не Ярмошка.
И вдруг кто-то как стукнул его по спине и закричал:
— Ивашенька, здравствуй!
— Ярмошенька! — прошептал Ивашка.
И тут они обнялись и троекратно облобызались, будто в светлый праздник.
— Ярмошка, как же ты? — начал Ивашка.
Но Ярмошка перебил его:
— Говори скорей, а то мой такой-сякой хозяин меня хватится и отлупит. И что во мне такое, что всех тянет выдрать меня?
— Ты очень хороший, — сказал Ивашка. — Это хороших всегда бьют. Вот меня никто никогда пальцем не тронул.
На это Ярмошка махнул рукой и сказал:
— Слушай, я нашёл твою Аннушку.
Ивашка ахнул, а Ярмошка продолжал говорить:
— Меня те морские разбойники как украли, так продали сюда, а у моего хозяина ткацкая мастерская. В эту мастерскую никому постороннему ходу нет, не подсмотрели бы, каким способом там ткут узоры. А меня хозяин один раз взял. Надо было чего-то там нести за ним. И я увидел у одной ткачихи косы длинные, до полу, и собой молоденькая, лет пятнадцати девочка. Дай, думаю, спрошу, за это меня не убьют. Я ей крикнул: "Эй, девушка, как тебя по имени зовут?" А она отвечает: "Аннушка я, из села Малого, со Смоленщины".
— Ax! — сказал Ивашка. В глазах у него всё покачнулось, и он покрепче схватился за Ярмошкино плечо. (- ччёрт, какой братец-то! Одно сердце. - germiones_muzh.)
— Ну, и всё, — сказал Ярмошка. — К ней сейчас же эти надсмотрщицы подскочили, начали браниться, чего она такое не по-ихнему сказала. Ну, а меня за то, что я с ткачихой заговорил, конечно, выдрали. Здорово всыпали, такие-сякие, по сю пору чешется. Никогда меня раньше так больно не били. Думал, калекой останусь.
— Как же нам её оттуда достать? — спросил Ивашка.
Прокоп внимательно прислушивался к их разговору и теперь вмешался.
— Это дело нелёгкое, — сказал он. — Ткацкие мастерские хорошо охраняют, и выкрасть оттуда девушку трудней, чем увести монашку из монастыря Святого Бартимея.
— Правильно, — сказал Ярмошка. — Выкрасть никак нельзя. Там вокруг высокие стены, а у калитки привратник и злая собака и внутри тоже всякие сторожа и надсмотрщики. Ну, я побегу, а то меня хозяин хватится.
— Постой, погоди! — крикнул Ивашка. — А где тебя найти?
— А в Влахерне, неподалёку от Лаврентьева госпиталя, у самых у почти Влахернских ворот, пониже Юстинианова моста. (- вот Ярмошка, по всему видать, выучился по-гречески. А ты, Иван - болван! - germiones_muzh.) В дом ход с улицы, а стена мастерской выходит в переулок. Сразу узнаешь, такой глухой переулок. Ну, я побежал. Ты приходи к нашему дому, может, мне удастся выскочить, повидаться.
— Увидишь Аннушку, скажи, что я здесь! — крикнул Ивашка ему вслед.
Ярмошка на бегу обернулся, крикнул:
— Уж не знаю, удастся ли! — и скрылся в толпе. Прокоп встал, бросил свою щепочку на землю и сказал:
— Больше нам здесь делать нечего. Иди домой, Ивашка.
— А как же мы выкрадем Аннушку? — спросил Ивашка.
— Это не твоего ума дело, — ответил Прокоп. — Это надо быть опытным воином и стратегом. Надо обследовать местность, надо выяснить силы врага, надо обдумать военную хитрость. Я всё это сделаю и, когда выработаю план кампании, сообщу тебе. А ты каждый полдень и каждый вечер смотри в окно и, как увидишь меня, сейчас же выходи, и тут я тебе объясню, как надо действовать. Найдёшь один дорогу домой или проводить тебя?
— Спасибо, не надо, — сказал Ивашка. — Как-нибудь дойду.

ОЛЬГА ГУРЬЯН
Tags: Ивашка минус Аннушка
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments