вчера были именины Вани, и мы все, сколько нас тут ни на есть знакомых между собой детей, были приглашены туда на целый день. Ваня получил в подарок от родителей велосипед, о котором он уже давно мечтал.
Первым делом мы стали все по очереди пробовать садиться на него, и я, конечно, тоже, только мне очень неудобно влезать туда, ноги y меня не такие длинные, как y Вани, перекладина с сиденьем так высоко, что я с неё до педалей не могу достать; болтаются ноги, да и все тут, a повернуть колес не могу.
Мы так увлеклись этим занятием, что даже позабыли и про шоколад, который нас уже несколько раз звали пить; a уж я ли его не люблю! Да я думаю вообще на всем земном шаре не найдется человека, который бы не любил такой прелести... Впрочем, нет, один наверно найдется -- моя бабушка; она не только сама никогда не пьет и не ест его, но ей даже противен самый запах; она всегда незаметно для гостей или нос платком заткнет, или коробку невзначай прикроет. A по моему этот запах приятнее всяких духов.
Шоколад y Коршуновых был очень вкусный, и так много-много пены на нем; крендель и кондитерский торт тоже были хороши, и я никого не обидела -- всего поела.
Вечером решено было забрать с собою самовары, холодные закуски и всякие сладости и поехать в лесок, где мы тогда ветки для постройки собирали. Вдруг после четырех часов погода стала хмуриться все больше и больше, a когда мы кончали обедать, шел уже сильный дождь. Мы все были просто в отчаянии, чуть не плакали. Расположение духа испортилось, все ходили кислые и недовольные.
Женя, Митя и я предлагали разные игры, но нам на все говорили только "гадость", "скучно", или "надоело". Наконец, решились попробовать играть в "фанты". Когда Митя и Сережа назначали, что фантам делать, все кому-нибудь целоваться приходилось; и мне тоже два раза. Гадость! Я вообще терпеть не могу лизаться, a с мальчишками в особенности. Я только мамочку страшно люблю тискать и целовать, да еще совсем маленьких, беленьких детей, которые кругленькие, как шарики, и так и катаются вокруг вас.
Наконец одному фанту пришлось продекламировать стихи. Тут мне вдруг пришла в голову чудная мысль (все это нашли).
"Знаете что?" вскричала я: "давайте устроим концерт, a между будем и стихи говорить"
"Ну, a публику где же мы возьмем"? -- спросил Ваня.
"Как где? a наши мамы, папы, те два офицера и барышня с соседней дачи, что в гостиной сидят".
Сказано -- сделано. Мы объявили взрослым о на¬шей затее, и они сказали, что с удовольствием послушают.
Сперва мы вышли все вместе и пропели хором "Вниз по матушке -- по Волге". Хорошо спели. Потом вышла Женя и сыграла на рояле красивую пьеску "Le Ruisseau (- Ручей, Ручеек. – germiones_muzh.)", которую нужно скоро-скоро играть, чтобы пальцы так и бегали; я бы страшно наврала и все бы пальцы перепутались, но Женя хорошая музыкантша и с шиком докончила свой "Ruisseau". Потом вышел Митя и продекламировал стихи своего собственного сочинения, которые мне так понравились, что я их наизусть выучила, но все же лучше запишу, a то еще забуду.
Нищий.
Холодно, голодно бедному мальчику,
Должен скитаться он целый денек.
"Очень усталь я!.. Ах, больно мне пальчику,
-- Я же собрал лишь один пятачок".
С думой такою присев на скамеечку,
Пальчик он греет, сосет ёго, трет.
"Нет никого, кто бы дал мне копеечку..."
Вот, наконец, господин здесь пройдет.
"Барин, копеечку дай мне, пожалуйста!..
Холодно!.. Барин!.. А барин!.. Подай!.."
"Хлеба купить ведь сегодня мне не на что"...
-- Прочь убирайся! Пошел, негодяй!
Холодно голодно бедному мальчику,
Должен скитаться он целый денек.
"Очень устал я!.. Ах, больно как пальчику!
-- Я же собрал лишь один пятачок".
Ну, разве не прелесть? И как он чудно говорит, точно и в самом деле ему холодно, будто даже слезы слышались в его голосе! Молодец Митя! И добрый он какой: ему пришло в голову подумать, как скверно бедным маленьким нищим, a я вот, сколько раз их тоже видела, a не задумывалась; пройдешь мимо и забудешь. Теперь я всегда-всегда буду подавать бедным детям.
Митины стихи и как он их говорил всем понравились; мой папа даже расцеловал его и сказал, что из него выйдет, может быть, второй Пушкин. (- скорей Некрасов. Хотя "Шел по улице малютка" сочинил Карл Алексанрович Петерсон... Да многие на эту тему писали. – germiones_muzh.)
Потом Сережа говорил "Спор" Лермонтова; ну, это всякий знает, даже в моей хрестоматии есть. После "Спора" мы опять пели все вместе "Ой-ой-ой, как мороз все окошки занес"... Затем вышла я декламировать. Вот сюрпризец устроила я своей мамочке!.. Она однажды читала мне свои стихи, которые она еще сочинила, когда в гимназии была, на смерть Императора Александра II. Мне они очень понравились, и я их стащила, чтобы переписать; но переписать мне было лень, и я выучила их наизусть. Стихи чудные, и потом в них говорится про этого милого государя; a я так люблю его, такой он был добрый (- Александр II освободил крестьян – отменил крепостное право. – germiones_muzh.)! Я так плакала, когда мамочка рассказывала мне о его смерти, как злые люди убили его (- революционеры-народовольцы, в 1881. Бросили бомбу в карету. Александр остался жив. Он был храбрый человек – вместо того, чтоб эвакуироваться водворец, подошел к толпе, к схваченному народом террористу. И получил подноги вторую бомбу от другого. – germiones_muzh.)!
Вот выхожу я и говорю: "Легенда о смерти Царя-Освободителя, сочинение Натальи Старобельской, рожденной Соколовой-Сокольницкой".
Мамочка даже на стуле привскочила: "Муська, не смей!"
Но кругом все засмеялись, и стали удерживать и усаживать мамочку, a мне шептали: "ну, говори, говори, Муся"
Я начала:
Пред престолом любви,
Вечной правды, где нет
Ни печалей, ни слез,
Ни страданий, ни бед,
Появился пришлец
С нашей грешной земли;
Он в терновом венце;
С ним шесть ангелов шли.
Первый ангел так пел:
(- как видите, в моде были стихи трогательные. А держали себя дворяне, кстати, весьма строго. Такое взаимодополнение. Завершим концерт в следующий раз. – germiones_muzh.)...
ВЕРА НОВИЦКАЯ (1873 - ?)