germiones_muzh (germiones_muzh) wrote,
germiones_muzh
germiones_muzh

Categories:

О ГНОМАХ И СИРОТКЕ МАРЫСЕ. - XII серия

Глава девятая
НОЧЬ НА ИВАНА КУПАЛУ
соседи не узнавали Петра. После той весенней ночи, когда вместе с благоуханием росистых трав и цветов до него донеслась песнь великого музыканта Сарабанды, он словно переродился.
Может быть, по волшебству?
Нет, просто эта чудесная музыка разбудила его спящий ум и душу. В нем впервые проснулась любовь к заброшенному бесплодному клочку земли, который столько лет напрасно согревало солнце и поливали обильные дожди. Впервые ощутил он огромное желание работать и огромный прилив сил. Руки, грудь, плечи налились силой, и он еле дождался утра, ворочаясь на соломе, будто это был муравейник или ложе Мадея. (- в польских сказках разбойника Мадея укладывают на колючее ложе. – germiones_muzh.)
«Сколько времени потеряно, сколько добра пропало даром, сколько сил ушло впустую – и у меня, и у земли!»
И как это не пришло ему в голову раньше – год или два назад! А земля – добрая, терпеливая земля – все ждала его… Ждала, наряжаясь в пестрый цыганский убор из трав и полевых цветов, – ведь он не одевал ее своим трудом в золотые колосья…
Теперь он ее приоденет… Теперь он ее накормит… Теперь она ему мать родная, а он – ее сын!
Уже пели петухи, когда Петр, измученный своими думами, наконец забылся. И приснилось ему, будто ходит он по синему небу, жнет звезды лунным серпом и складывает в огромные стога… Вот какой чудной приснился сон!
Едва забрезжил рассвет, Петр достал деньги из кубышки, спрятанной в соломе под стрехой, и отправился на другой конец деревни, к тележнику Войцеху, покупать соху и борону. На улице было еще тихо и пустынно. Но Войцех уже сидел верхом на табуретке и строгал рубанком дышло, пересвистываясь с ручным скворцом, который давно жил у него. Только Петр показался на дороге, а скворец уже закричал:
– Войцех! Войцех! Войцех!
Старик кивнул головой и сказал:
– Гость идет.
– Гость! Гость! Гость! – пронзительно закричал скворец.
И тут как раз подошел Петр.
– Здорово!
– Здорово! – отозвался Войцех.
– Здорово! – повторил скворец.
– Ишь ты, какая умная птица! – удивился Петр. – Небось органист говорить ее научил?
– Э, нет! Сам научил. Человек я старый, одинокий, родные все поумирали – поговорить не с кем. Так хоть с птицей, тварью бессловесной, перемолвиться! А ты зачем ко мне пожаловал?
– Соха мне нужна, да покрепче!
– Ого! Кому ж ты пахать собрался?
– Никому. Себе самому да ребятишкам. Посею на том клочке, что пустошью зовется.
– Ну? – удивился Войцех. – Ту землю не то что сохой – пушкой не разобьешь. Закалянела она, залежалась… Трудная это работа.
– Трудная! Трудная! Трудная! – заверещал скворец и стал охать, кряхтеть, как смертельно усталый человек.
Он и это умел. У Петра засосало под ложечкой и руки совсем было опустились, но он встряхнулся и сказал:
– Это верно, земля у меня как камень, зато мужик я сильный и работы не боюсь! Вот и ладь соху по мне – покрепче! – Рассмеялся и сжал кулаки, показывая свои жилистые руки.
– Коли так, будет тебе соха! – сказал Войцех.
– Будет! Будет! – закричал скворец и весело забил крыльями. У Петра глаза загорелись, силы в нем так и заиграли. Расправил он плечи и заговорил горячо:
– Сделай мне, Войцех, такие рукояти, чтоб я налег и все камни, какие есть, выворотил! А сошник – чтобы как солнце горел да поглубже входил, борозду для зерна готовил. И отвал получше, чтобы пласты играючи отваливал да ровнехонько друг подле друга клал. И рассоху, и колёсца, и обжи – все побольше, покрепче да попрочнее! И дерево бери не из чащи, а с полянки, где жаворонок пел и свирель играла, где воздух вольный, как в поле… Вот какую мне соху сделай!
– Соху! Соху! – пронзительно закричала птица, заглушая Петра.
Войцех улыбнулся добродушно и кивнул седой головой.
– Будь по-твоему, – сказал он, когда умолк скворец. – Будь по-твоему! Я какую хочешь соху могу сделать – и для лентяя, и для труженика, и барскую, и мужицкую… И такую могу, что, как в масло, будет в землю входить, пускай там хоть камень на камне!
– В добрый час! – молвил Петр, развязывая тряпицу с деньгами. – Вот все, что у меня есть. Да заодно и борону сделай. – А как же! Будет борона зубастая, как волчья пасть. Расчешет землю, как баба кудель. Будь покоен!
– Ну, счастливо, – сказал Петр, у которого уже руки чесались – не терпелось поскорее схватить топор да пни корчевать. – Через неделю приду за сохой!
– Приходи! – сказал Войцех.
– Приходи! Приходи! – закричала птица вслед Петру, который так быстро зашагал домой, словно помолодел лет на десять.

II
Дивились люди, проходя мимо пустоши: что за человек там от зари до зари пни корчует, терновник рубит, ветки да камни носит и на меже складывает, полынь, коровяк косит, сорняки выпалывает? Остановятся и глядят на работника, а у того глаза сверкают и пот по лицу струится, будто он с медведем один на один схватился и не уступает.
– Разогнул бы спину, отдохнул маленько, – говорили мужики.
А Петр в ответ:
– Не работа спину гнет, а лень да нищета.
Идут мимо девушки, посмотрят и скажут жалостливо:
– С вас и так уже пот градом льет. Отдохните малость!
– Не польешь ее, землицу, потом – и хлебушка не поешь! – отвечает Петр.
Идут бабы, удивляются, головами в красных платках качают:
– Господи! Да вы зря тут надорветесь и хлебца своего не отведаете!
А Петр в ответ:
– Не я, так другие отведают. Человек сегодня жив, завтра мертв, а земля навеки останется!
Но как бы Петр ни трудился, без гномов ему бы ни одного камня не сдвинуть, ни одного пня не выкорчевать. Правда, гномы прятались от него, и он, не видя их, сам себе удивлялся.
– Ого! И откуда во мне такая силища? – говорил он, выворачивая огромный пень, на целую сажень ушедший корнями в землю. – Тут на четырех мужиков работы хватило бы, а я один справляюсь. Не знал он, что рядом целая толпа гномов суетится: пень изо всех сил тянут, лопатами подкапывают, корни подрубают – только щепки летят. Петр один раз топором взмахнет, а они – десять, вот и спорится работа. Наляжет Петр на камень – что такое? Камень здоровенный, а он его шутя катит.
Невдомек ему, что вместе с ним гномы камень подталкивают: он раз толкнет, а они десять!
Вот как они ему помогали.
И работа у Петра кипела.
Через неделю не узнать было пустоши. Навстречу утреннему солнцу выглянула освобожденная от камней и корневищ, от кустов и сорняков земля. Перед мазанкой чернели большие смолистые пни – печь зимой топить, на межах высились кучи хвороста и терновых веток. Только кое-где с краю торчал куст шиповника, обозначая границу поля, а само поле лежало чистое, ровное – все кочки срыты, все ямы засыпаны, – и над ним порхает жаворонок, заливаясь звонкой песней, будто серебряные гусельки зорю играют. Пришел Петр с новой сохой на свою полоску и заплакал от радости. Сняв шапку, упал на колени и поцеловал отвоеванную землю. Потом налег на рукояти и вонзил в нее широкий, острый сошник, ярко горевший на солнце. – Гей ты, поле мое, поле! – воскликнул он.
«Гей ты, поле!…» – ответило эхо с лесной опушки. Там, на краю поля, радуясь на своего пахаря, пели и плясали веселые гномики. Сам король Светлячок прикоснулся золотым скипетром к новой сохе, благословив ее на мирный и радостный труд.
Возвращаясь вечером с пахнущего свежей землей поля, Петр вспомнил, как грязно у него дома, и приуныл. В поле чистота и благоухание, небо как голубое озеро, в котором днем купается солнце, а вечером месяц плывет в ладье, высекая искры серебряным веслом, и каждая искра вспыхивает яркой звездочкой, а в хате грязь, запустение, все черно от копоти и пыли, всюду сор.
«В лесу и то красивей, – думал Петр. – С деревьев дикий хмель свисает, а в хате паутина из угла в угол протянулась. На вороне перья ясной синевой отливают, а у нас с ребятишками рубашки заскорузли от грязи. Даже у ящерицы спинка чистая, на солнце блестит, а мои мальчишки такие чумазые, хоть репу сей».
Повесил голову Петр, вздохнул и толкнул дверь хаты. Но что это? Его ли это хата? Печка выбелена, паутина обметена, лавка, стол, табуретки вымыты, сора как не бывало. И убогая хатенка сразу веселей стала и нарядней.
Протер Петр глаза: померещилось, что ли? Да нет: хата на прежнем месте стоит, а в ней все чистотой сверкает.
– Кто же это здесь хозяйничал? – спросил Петр.
– Марыся и мы! – весело крикнул Куба.
У Петра сердце смягчилось. Он словно оттаял. Обнял он всех троих детей, а увидев, что у Войтека и Кубы волосы гладко причесаны и лица умыты, даже поцеловал их.
А тут и ласточка прилетела – птенчиков покормить. Три раза влетала – и улетала обратно, не узнавая хаты! Наконец, увидев, как чисто стало, весело защебетала:
Мужичок, мужичок,
Горе сунь за кушачок,
Рано полюшко вспаши
Да засеять поспеши,
Хату чисто прибери,
Мне окошко раствори!

Песенка не очень-то складная, но ведь ласточка – всего лишь деревенская простушка и не умеет петь по-ученому. Зато как легко и радостно на душе от ее немудреной песенки!
И Петр тоже почувствовал себя легко и радостно. Потный, грязный после целого дня работы на жаре, он взял ведро, пошел к колодцу, чисто вымыл лицо и руки, пригладил чуб, отряхнул одежду и весело подсел за стол к ребятишкам, которые ели картошку.
Никогда раньше отец не умывался перед ужином, не смотрел на них так ласково, и мальчики удивлялись не меньше ласточки. – Должно быть, праздник скоро, – в раздумье сказал Войтек.
– Отец, наверное, поедет поросенка покупать, – заметил Куба. И в ожидании праздников и поросенка они ходили важные, чинно ступая босыми ногами, живот вперед, руки за спину, голова кверху поднята, вихры водой примочены – самим на себя чудно смотреть. Раньше Петр не любил бывать с ними, прогонял, чтобы не видеть, какие они голодные да оборванные. А теперь брал с собой в поле, сажал на межу и, слыша их звонкие голоса, отирал пот и шептал с улыбкой:
– Мне тяжело, зато вам легче будет!

III
День угасал. Огромный солнечный диск склонялся к горизонту, озаряя небо розовым закатным светом.
А от леса надвигалась золотая лунная ночь, волоча за собой туманно-серебристый шлейф. В росистых травах закричал дергач; из лозняка у лесной опушки заухала выпь; на запад тянулась вереница журавлей, оглашая воздух протяжным курлыканьем.
Наступил таинственный, загадочный вечер накануне Ивана Купалы; в этот вечер люди понимают речь зверей, птиц и растений. Петр допахивал поле, покрикивая на лошадь, и его зычный, веселый голос разносился далеко вокруг:
– Но!… Но, Малютка!… Но!…
Долетал отцовский голос и до детей, сидевших на росистой траве, напротив большой кучи хвороста и терновника, черневшей в вечерних сумерках. Склонившись друг к другу, они тихонько дремали. Огромное угасающее солнце, надвигающаяся ночь, омытая росами, словно мягкие серебристо-золотые крылья, обнимали их, навевая сон.
Вдруг Куба зашевелился.
– Земля говорит… – пробормотал он тихим, сонным голосом.
– Вот глупый! Разве у земли язык есть? – рассердился Войтек.
– А нет? Как бы она тогда просила солнышко пригреть ее, а дождик – полить?… Цветы и травы тоже разговаривают…
– А ты слышал?
– Слышал.
– Что же они говорят?
– Да много чего… Ой! Вот и сейчас – слушай!
Войтек прислушался. И в самом деле, с лугов, из лесу доносился шорох и шепот, словно тысячи крохотных существ тихонько переговаривались между собой.
– Ой! – опять вскрикнул Куба.
Старший вытаращил глаза – ему казалось, что так лучше слышно, – и замер.
Теперь уже звуки сливались в слова, все более явственные, понятные. Они звучали где-то далеко и в то же время совсем близко, как будто их кто нашептывал на ухо.
Не то жужжание, не то пение, не то перезвон полевых колокольчиков доносился до мальчиков:
Тсс!… Все спит!…
Из серебристых сит
Давайте сыпать, сыпать мак!…
Пока окутал землю мрак,
Пока звезды рассветной нет,
Пока не вспыхнул зорьки свет,
Росу мы сеем – травы спят,
Мы сеем сны над кровлей хат
Из серебристых лунных сит!…
Тсс!… Все спит…

– Слышишь? – прошептал Куба.
– Слышу. Я боюсь! – сказал Войтек и крепче прижался к брату.
Голоса приблизились и зазвучали еще отчетливей:
Тсс!… Все спит!…
Свет месяца дрожит…
По золотым ржаным полям,
По пряным травам и цветам
Мы водим легкий хоровод —
Он в ночь далекую плывет.
Плывет он в ночь волшебных снов.
Скользит по венчикам цветов,
Их аромат в ночи разлит…
Тсс!… Все спит…

Вдруг в камнях, в траве, в кустах что-то зашуршало, затопотало, будто множество маленьких торопливых ног. Мальчики даже дыхание затаили, шею вытянули – смотрят, вытаращив глаза: что за чудеса! На меже, под старой дуплистой ивой, толпятся в траве маленькие человечки в разноцветных одеждах; вот, взявшись за руки, они принялись танцевать.
– Гномы!… Гномики! – прошептал Войтек.
Тут взошла луна и залила полянку серебряным сиянием.
– Король! – воскликнул Куба сдавленным голосом. – Ой! Король… – И показал пальцем на старую иву, из дупла которой исходил яркий белый свет.
Ослепленный этим внезапным светом, Войтек сначала ничего не мог различить, но, когда глаза немного привыкли, увидел в дупле старенького короля в белой мантии, в короне и с золотым скипетром в руке. Войтек не успел ахнуть, как в большой куче хвороста и терновника, сложенной Петром, золотыми пчелками зароились маленькие юркие искорки и зазмеились золотые язычки пламени.
А в воздухе опять зазвучал тихий, звенящий напев:
Тсс!… Все спит!…
Как искр рой кружит!
Смотри! Костер в траве зажжен,
Росинкой каждой отражен,
Все громче хруст, все громче треск,
Все выше в небе ясный блеск!
Гори, купальский наш костер,
Рвись выше леса, выше гор!
Как добрый хворост наш трещит!…
Тсс!… Все спит…

Песня еще не смолкла, когда кучу хвороста и терновника охватило яркое пламя, осветив гномиков, которые быстро и легко, словно паря в воздухе, танцевали вокруг костра. От этого мелькающего хоровода кружилась голова. – Ой, ой!… – испуганно крикнул Войтек. – Тятя!… Гномы пляшут! – Король! Король! – как зачарованный шептал Куба, не сводя глаз с дерева. – Тятя, король!
Втянув голову в худые плечи, он стал похож на сонную птицу, дрожащую от холода и страха.
Но Петр ничего не видел и не слышал. В пропотевшей рубахе, налегая на соху, он шел уже последней бороздой, и глаза у него светились тихой радостью.
Допахал, воткнул соху в землю и, окинув взглядом необъятное, залитое лунным сиянием небо, снял шапку. Потом взял лошадь под уздцы и зашагал к опушке, где сидели ребятишки.
Шел он легко, бодро, будто и не работал только что, а отдохнул хорошенько, и на душе у него было так же тихо и светло, как этой лунной ночью.
Шел, а в воздухе раздавались нежные, приглушенные звуки, будто пение невидимых скрипок…
Тсс!… Все спит!…
Работой пахарь сыт,
И отдохнуть ему пора!
А мы танцуем до утра,
А наш огнистый хоровод
Всю ночь кружится напролет!
Пока хоть искорка горит,
Пока не вспыхнул свет зари,
Не заиграл в слезинках рос,
Не раскидал по небу роз,
Наш хоровод кружит, кружит!…
Тсс!… Все спит…

Как завороженный слушал Петр эту песню, глядя на озаренные луной просторы, а рядом, четко вырисовываясь на земле, чернела его короткая, приземистая тень.
Взглянул на нее Петр раз, взглянул другой и тяжело вздохнул. Разве не так же вот, как эта тень, ходит за ним по пятам его черная доля?
Понурил он голову, задумался и уж не слышал больше звучащей в воздухе музыки.
Вот поднял он целину, распахал поле. А чем его засеешь, когда ни зерна нет, ни денег?
Что заработал на лесопилке и на черный день отложил – ушло на соху, борону, на топор да на хлеб. Как ни трясись над тряпицей с деньгами, как ни сжимай ее в кулаке, кузнецу все равно платить надо, да и за соль тоже. Последний грош на днях истратил…
Что делать? Как помочь земле родимой, чтоб не тосковала, не томилась понапрасну?
Поглощенный заботами, шел Петр домой, а тень скользила за ним. Петр в калитку – и тень за ним. Петр в дверь – и тень тут как тут. Так и улеглась, как неразлучный товарищ, на пороге, а может, и в дом прошмыгнула, кто ее знает. Но Петру не до нее было; швырнув шапку на стол, он тяжело опустился на лавку и погрузился в невеселые думы.
Вдруг скрипнула дверь – и на пороге появилась Марыся…

МАРИЯ КОНОПИЦКА (1842 – 1910)
Tags: гномы и Марыся
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments