germiones_muzh (germiones_muzh) wrote,
germiones_muzh
germiones_muzh

Люсинды и Флоринды (начало XX века, Перу). - II серия, заключительная

…прохаживаясь туда и обратно, полицейские столкнулись и с нашей парочкой. Увидев Люсинду и о чем-то пошептавшись, они останавливают Артуро.
— Послушай-ка, друг, ты откуда? — спрашивает один из них ни с того ни с сего.
Молодой плотовщик смотрит на него сверху вниз…
— Я оттуда, где мой дом, сеньор…
Второй полицейский, злобно сверкнув глазами из-под насупленных бровей, хватается за револьвер:
— Нахал! Конечно, ты оттуда, где твой дом, но нам надо знать, как называется это место. Мы тебя живо выучим уважать полицию!..
— Я из долины, сеньор, из Калемара…
Ах, как хороши умоляющие глаза Люсинды! Но она молчит, испугалась. Полицейским же очень хочется, чтобы она о чем-нибудь их попросила, тогда можно было бы уступить ее просьбе и заодно завязать разговор… Артуро добавляет:
— Я никогда к суду не привлекался, сеньоры…
А те не без задней мысли спрашивают:
— Военный билет при тебе?
— Правильно, давай-ка сюда военный билет… Такие всегда стараются увильнуть от службы…
Хотя сейчас нет призыва в армию, все равно таким способом легче всего разделаться с этой деревенщиной. Они ждут, ухмыляясь, пока наконец Артуро не находит билет в одном из самых дальних карманов.
— Не сомневайтесь, сеньоры, я всегда отмечаюсь в срок… — И он протягивает им замусоленную, обтрепанную книжечку желтоватого цвета.
Один из полицейских внимательно изучает ее, записывает в свой блокнот фамилию и, снова приняв важный вид, возвращает военный билет Артуро:
— Можете идти…
Артуро и Люсинда, пробравшись сквозь толпу зевак, — интересно ведь, чем дело кончится: может, арестом? — уходят. Парень расстроился:
— Это они из-за тебя прицепились… Собаки… Раньше полицейские были все-таки больше на людей похожи…
Медленно подкрадываются сумерки. Горы — пурпурные, лиловые, желтые — к вечеру принарядились поярче, неподвижным хороводом обступив притихшее селение, и всем очень жаль, что кончается этот последний день ярмарки. Люди расходятся по домам, растекаются по горным тропинкам. Какой-то неугомонный музыкант далеко в ущелье заиграл на флейте, потом забили в барабан: бум-бум… бум… бум… бум… Флейта всхлипывает все тише, жалобно стонет… А барабан ей отвечает: бум… бум… бум…
Черным крылом кондора накрыла землю ночь.
Рохе вернулся на постоялый двор, еле передвигая непослушные ноги: встретил дружков из долины и прокутил весь вечер. Артуро рассказал ему про неприятный разговор с полицейскими, и братья принялись лениво обсуждать это событие.
— Будь у тебя с собой железяка, ты бы по-другому мог с ними поговорить…
— Кто же знал, что эта нечисть тут объявится…
— Всегда надо брать с собой хоть какое-нибудь оружие…
Они имеют в виду ржавый револьвер, который давно уже валяется на дне вещевого мешка в углу хижины Артуро.
Вдруг полицейские появились снова. Они бросили на братьев недобрый взгляд, и у тех едва не сорвалось с языка крепкое словцо, но они вовремя сдержались, — на галерею вышла донья Доротея посидеть, поболтать немного. Парни ей рассказывают, что коку они не привезли на ярмарку, продали всю еще раньше, что урожай в долине хороший, река же… река течет себе, и все… Хозяйка смеется, а когда братья спрашивают, что ей привезти из долины на будущий год, начинает перечислять разные травы и листья и целый час объясняет, что такая-то трава наверняка может вылечить такую-то болезнь, а другая трава еще какую-то болезнь, и еще какую-то, и вообще все болезни, какие только есть на свете.

* * *
Когда совсем стемнело, все отправились к донье Росарио. Люсинда не отказалась от приглашения братьев, да и донья Доротея ее особенно не отговаривала, хотя братишку Люсинды пришлось оставить дома — он спал как убитый. Артуро просил так кротко и жалобно:
— Ведь праздник кончается, сегодня самый последний день…
И мать с дочкой не устояли.
Донья Росарио женщина очень набожная. В самой просторной комнате у нее алтарь богородицы — святой покровительницы Сартина. Пресвятая дева стоит в углу алтаря, за ней выстроился ряд свечей, а кругом цветы и румяные картонные ангелочки. Сегодня у доньи Росарио играют на двух арфах и скрипке. Один из арфистов поет надтреснутым голосом. Танцующие, прежде чем повернуться спиной к богородице, наклоняют голову в ее сторону и быстро крестятся. Понемногу веселье разгорается, правда, не без помощи чичи и каньясо. Танцующих становится все больше. У стен, на ящиках и лавках, остаются сидеть только древние старики и старухи. Они смеются, шамкают беззубыми ртами, едят маисовую кашу и громко прихлебывают из кружек. Мелькают ноги, раскачиваются бедра в такт музыке, пары сходятся, меняются местами, возвращаются обратно и снова как бы теряют и находят друг друга; поклоны в сторону богородицы становятся все реже… Артуро и Люсинда танцуют в уголке, подальше от остальных, тесно прижавшись друг к другу, стараясь держаться так близко, чтобы совсем смешалось их разгоряченное чичей дыхание.
— Значит, пойдешь со мной в Калемар?
— Пойду, только ведь мама скажет, обязательно надо повенчаться…
— Ну и что же, священник еще здесь, завтра же и повенчаемся.
Артуро, совсем ошалев от радости, на минутку перестал танцевать и громко выкрикнул начало припевки: «Несите водку, пора прочистить глотку!» Люсинда куда-то убежала и быстро вернулась с кружкой чичи. Не торопясь, они осушают ее, стараясь касаться губами одного и того же места. Рохе как бы между прочим замечает:
— Эге, братец, уж не втроем ли нам придется возвращаться?
Артуро собирается что-то ответить, но слова застревают у него в горле: в комнату входят те самые полицейские с карабинами, входят и окидывают всех высокомерным, презрительным взглядом. Молодежь продолжает танцевать, но теперь уже безо всякой охоты — в самом деле, почему они так пристально смотрят? «Вот принесла нелегкая!» — досадует какая-то женщина.
Один из полицейских подходит к Артуро:
— А ну-ка, уступи мне свою девчонку.
И начинает танцевать с Люсиндой. Только очень уж у них плохо получается, все смеются, а девушка еле переставляет ноги, как бы давая понять, что пошла танцевать просто из приличия. В это время к Артуро подходит второй полицейский.
— Ты что зубы скалишь, сукин сын? Я тебе покажу, подожди…
И встает перед ним в вызывающей позе — ногу выбросил вперед, рука на кобуре. Парень старается сдержать себя, надеясь, что скоро непрошеные гости уберутся и все опять пойдет своим чередом, но расходиться стали как раз танцующие, тихо, будто крадучись. Осталось всего несколько человек, и, что уж совсем плохо, теперь оба полицейских хотят танцевать с Люсиндой. Братья пошептались в углу, и вперед вышел старший:
— Послушайте, сеньоры, вас, между прочим, никто сюда не звал, это во-первых, а во-вторых, завтра мы с этой девушкой венчаемся, так что нечего к ней приставать…
Полицейские, будто по сигналу, встали рядом, вскинули карабины и взвели курки. «Индейцев, может, этим и испугаешь (- индейцы были безоружны и практически бесправны. В таких случаях они страшились не столько смерти, сколько того, что из-за них пострадает их племя.– germiones_muzh.), а уж нас-то нет!» — говорит какой-то здоровенный чоло, прерывая танец. Остальные пары тоже остановились. У доньи Росарио в глазах ужас. Между тем уже и другие чоло стали что-то бурчать себе под нос, чувствуя, как чича поднимает в них боевой дух. Вон сколько глаз, словно лезвия ножей, сверкает вокруг полицейских. Решив, что пора действовать, один из них говорит:
— Эй вы, убирайтесь-ка отсюда оба, нахалы неотесанные…
Они замахиваются кинжалами, но не тут-то было. Братья бросаются вперед, раз-два — и блюстители порядка обезоружены. Женщины пронзительно визжат. Ударом кулака Рохе валит на землю одного полицейского, и тот теряет сознание. Артуро прыгает на другого, сжимает ему горло и падает вместе с ним на пол. Они долго катаются, переваливаются друг через друга, вовсю работают кулаками, кусаются… «Еще, еще… дай ему, дай!» — подзадоривают собравшиеся вокруг парни, размахивая руками. Наконец ударом в челюсть Артуро заставляет притихнуть своего врага. Теперь и этот потерял сознание. Победитель, присев на корточки, хочет приподнять его, но тело полицейского совсем обмякло, а голова, откинувшись назад, глухо стукнулась об пол.
Братья Ромеро, Люсинда и все, кто был в комнате, бросаются к двери и исчезают в темноте. Полицейские лежат, вытянувшись во весь рост, у обоих изо рта и носа хлещет кровь, стекая на пол, а прямо перед ними богородица устремила в небо свой молящий взор. Карабины валяются рядом, тускло поблескивая в мерцающих отблесках свечей. Донья Росарио, выскочив на порог, машет руками, как крыльями:
— Старосту!.. Скорей!.. Сюда!..
Но подходят только индейцы, они останавливаются у двери, заглядывают внутрь, смотрят на распростертые тела. Их медные лица с угловатыми профилями таинственны, как эта ночь, полная неясных шорохов и мрака. Может быть, они даже усмехаются, кто знает? «Старосту!.. Скорей! Скорей!..» Наконец какой-то понго (- батрак. – germiones_muzh.) кричит, что староста занят в другом месте.
Братья и Люсинда что есть духу припустились домой, сбивая с ног всех, кто не успевал вовремя отскочить в сторону, а люди, выбежав на порог посмотреть, что происходит, ничего не могли разобрать, кроме каких-то трех светлых пятен, промелькнувших в темноте.
Разговор был коротким:
— Едем сейчас же…
— А мама?..
— Никаких мам, жди меня на углу, и все…
Люсинда колеблется. Ей хочется вбежать в дом, обнять мать, остаться с ней навсегда, но какой-то голос, сильный и властный, зовет ее в неведомый мир, в желанную даль… И она, покорившись, идет навстречу своей судьбе.
Пока Рохе отвязывает коней, старший брат приводит в порядок сбрую — нельзя терять ни минуты. И только он стал прилаживать стремена, на галерею вышла донья Доротея.
— Уже собираетесь?
— Ничего не поделаешь, мы с полицейскими сцепились…
— Батюшки! Ну, тогда торопитесь, а то, не дай бог, схватят вас…
Ремни пересохли, задубели, никак не лезут в пряжки, с такими ремнями и до утра провозишься, надо будет потом их обязательно смазать.
— Отделали мы их крепко…
Но вот с ремнями покончено. Осталось только сложить чепраки — куски серой байки, насквозь пропахшей лошадиным потом.
— А Люсинда где? — спрашивает донья Доротея.
— Придет, никуда не денется…
Рохе ведет коней. Чуя дорогу домой, они весело ржут. Вскочить в седло — дело секундное.
— Счастливо оставаться, донья Доро… Будьте здоровы, на будущий год, может, увидимся…
— Пошли вам бог удачи…
Они пускают коней галопом, но на углу вдруг останавливаются. «С чего бы это? Что там такое?» — думает донья Доротея. Кони волнуются, нетерпеливо топчутся на месте. Да уж не женщина ли прыгнула в седло к одному из всадников? Донья Доротея вдруг все поняла и с пронзительным, отчаянным воплем бросилась бежать по улочке:
— Люсинда-а-а! Люсинда-а-а!
Бешеный топот копыт погасил ее крик.
Улица длинная. Бананы, смоковницы, агавы, хижины, лай собак — все остается позади, все растворяется во мраке. Девушка сидит в седле у Артуро, от быстрой езды у нее даже сердце зашлось. Но вот и подъем, поводья туго натягиваются, кони храпят. Люсинду охватывает беспокойство.
Артуро смеется:
— Испугалась? — И обращается к брату: — А где лошади этих негодяев?
— В нижнем загоне.
— Слетай-ка, выпусти их…
Рохе мчится вниз по склону и исчезает в темноте. Вскоре слышится скрип ворот и ржанье выпущенных на волю коней. Рохе тут же возвращается. Впереди нелегкий подъем. Кони идут сами, высекая подковами искры на бесчисленных поворотах. Время от времени попадаются индейские хижины, с порогов льются звуки самодельных дудок, и грустная мелодия никак не хочет отстать от всадников. Люсинда с тоской вспоминает мать, братишку, дом. Там, по соседству, стоит точно такая же хижина, и хозяин ее точно так же играет на дудке. Девушка горько плачет, понимая, что уже поздно думать о возвращении. Мать и братишка тоже, верно, плачут, тоскуют по ней. А может, все-таки вернуться, пока еще отъехали недалеко? Как назойливо дудят дудки, наверное, хотят сказать, что дом еще близко, совсем близко. Слезы катятся все сильнее, льются на руки Артуро, крепко сжимающие талию девушки.
— Ты плачешь, что ли?
— Мама… братик…
Он резко обрывает ее:
— Нечего зря слезы лить… Дело сделано…
Не иначе, как это голос самой реки, властный и неумолимый. Дудки почти совсем затихли вдалеке. Остался один только этот голос, и Люсинда, обессилев, покоряется — пусть будет так, как он велит.
Добравшись до вершины перевала, они спешиваются, подтягивают подпруги и осматривают дорогу. Тропинка убегает вниз. Все тихо. Сколько ни прислушивайся — не слышно ничего, что напоминало бы человеческие шаги. На тропинке никого нет. Селение осталось далеко внизу, и распознать его можно только по огонькам. Вон на площади ярко вспыхнул фейерверк. А барабанную дробь расстояние заглушило почти совсем.
— До новой встречи! — кричит Артуро.
Беглецы снова в седлах, и кони, забыв про усталость, начинают спуск. Спуск к Мараньону, к Калемару. Даже копыта цокают веселей. Люсинда совсем успокоилась, теперь ей удивительно хорошо и все время хочется что-то сказать, но слова на ум не идут, и тогда она еще сильнее прижимается к своему другу, еще крепче обнимает его.
Ночь темная, хоть глаз выколи, поводья повисли — кони знают дорогу лучше людей. На каждом шагу копыта коней скользят, и вниз летят камни; девушке кажется, что спуск необыкновенно крут.
— Пока они поймают своих кляч, глядишь, час-другой и пройдет…
— А может, дух испустили, окаянные…
— Что ты, они как кошки живучи…
— Тогда пускай попробуют догнать…
— Пускай попробуют…
Братья смеются, а когда по лицу вдруг начинают хлестать ветки, Артуро заботливо наклоняется к своей милой:
— Осторожно, закрой глаза и пригнись…
Начался лес. Ветки цепляются за шляпы, журчит ручей, звенит бесконечная песня цикад. Вниз… вниз… Шум воды возникает где-то совсем рядом и затихает далеко внизу.
— Это Мараньон? — забеспокоилась Люсинда.
— Что ты! Это ручей в ущелье… Река еще не скоро…
Лошади шлепают по воде, останавливаются, пьют, и снова из-под копыт летит галька, а вода журчит уже где-то в стороне, за поворотом. С высоких уступов лошади сходят осторожно, на ощупь, как всегда, их выручает чутье. Выбирая дорогу, они идут медленно, опустив голову к самой земле. Вниз… вниз… На каждом уступе Люсинда вздрагивает. Вниз… вниз… Ложбина, тропинка, люди и кони — все устремляется вниз, к реке, к Мараньону. Проходит час, другой… Люсинде кажется, что это не тропинка бежит вниз, а сама она падает куда-то, и от этого падения сладко замирает сердце.
Парни примолкли. Слышится только цокот копыт да журчанье ручья, и чем ближе река, тем чернее ночь. Порой упругие теплые губы прижимаются к шее Люсинды. Она дрожит, еще крепче обнимает своего друга и будто падает в пропасть, в черную головокружительную глубину…
Теперь кони ступают неслышно — под копытами мягкая, влажная земля. Воздух наполнен ароматом цветов анона.
— Вот и балка…
— Она самая…
Лошади ускоряют шаг. Еще час, и они выйдут к Мараньону, прямо напротив Шикуна. Ночь кончается, в лесу посветлело, в густой листве засуетились птицы. Тропа вползла на высокий бугор. Впереди из свинцового утреннего тумана выросла огромная черная глыба. Люсинда смотрит, широко раскрыв глаза, завороженная тишиной…
— Это скалы в ущелье, — объясняет Артуро. — Ночью они всегда такие. Скоро будем дома…
Уже видна белая лента тропинки, и лошади идут бодро, легко, оставляя позади поворот за поворотом. Могно и арабиско тянутся к дороге своими корявыми ветвями. И вдруг — глухой, ровный гул.
Мараньон!
Люсинде кажется, что это у нее в ушах шумит.
День торопится. С горных вершин сползает, разливаясь все шире, бледная желтизна. Свет проник и в ущелье, стали видны фиолетовые цветы арабиско, красные скалы, желтая земля и тропинка, покрытая галькой и белым песком. Конь Артуро останавливается и громко ржет. Тот, что под Рохе, отвечает ему. Вот он, Мараньон!
По-летнему синий, он поблескивает сквозь густую зелень деревьев, крепко обхвативших друг друга своими цепкими ветвями, чтобы удержаться, не упасть с крутого обрыва. Вода бежит, спотыкается, белая пена лижет прибрежные камни. Шпоры бьют коней все настойчивее и, проскакав еще с полчаса мимо хижин и плантаций сахарного тростника, всадники оказываются у самой реки. На этом берегу — Санта-Филомена, на том — Шикун.
Спешившись, братья ослабляют подпруги, а Люсинда садится на большой фиолетовый камень под гуаранго[23] и не может оторвать глаз от реки. Какая глубина, какая ширь! Вот они — река и долина. Красные зубья скал уходят в голубое небо. Долина Шикун тонет в густой зелени. Утренний свет позолотил песчаные отмели. Река, появившись из-за дальней излучины, исчезает за другой, где-то еще дальше. Синие волны играют, переливаются, выбрасывают на берег белое кружево…
От жары Люсинда не может двинуть ни рукой, ни ногой, и только глаза не знают усталости. Блестящие, удивленные — в них вся ее душа, робкая и трепетная.
Братья зовут перевозчика, а расседланные кони сами идут в воду и легко плывут к другому берегу.
Там двое мужчин подходят к реке, встают на помост из толстых бревен и взмахивают широкими, похожими на лопаты, дощечками. Люсинда ни о чем не спрашивает, она уже все поняла. Это и есть плот, это — весла, а люди — плотовщики. Артуро ведь тоже плотовщик. Ой, как они сгибаются, прямо пополам, как глубоко в воду уходят весла! Вот они все ближе, ближе, вот и подплыли. Последний раз с силой ударили по воде, ловко скользнули к самому берегу и бросили веревку. Рохе поймал ее, и плотовщики прыгнули на землю, громко приветствуя братьев. Потом на плот вошли все, уложив на него прежде сбрую и котомки. Артуро, просто так, для удовольствия, сам взял в руки весло. Удар, и потревоженная вода покрылась пеной, а плот стал упрямо перебираться с волны на волну. Люсинда никак не может прийти в себя: уж не снится ли ей все это — река, эти сильные руки, весла? И сам Мараньон, такой красивый, стремительный, могучий? Не разберешь, где Артуро, а где река, — оба знают свою силу, оба стараются показать ее.
В хижине Венансио Ландауро, одного из плотовщиков, они завтракают. Хозяин угощает их юккой, перцем и копченым мясом.
— Свежего нет… Ружье сломалось…
— Ничего, мы тут не задержимся…
— А то остались бы… — радушно предлагает Ландауро.
Братья смеются, а Люсинда даже и не слышит, о чем они говорят, — ее совсем очаровал сад перед хижиной: сколько здесь коки и какие деревья — агвиаты, усыпанные глянцевитыми плодами, густые манго, апельсины в белом цвету, и цветы эти так чудесно пахнут…
— За нами наверняка гонятся, — говорит Артуро и рассказывает о стычке с полицейскими.
Ландауро слушает и смеется вместе с братьями.
— Если они появятся и будут тебя звать, ты ни гугу. Пусть хоть лопнут, не отзывайся, и все.
— Ладно, буду молчать, вот как эта каменная изгородь, — уверяет Ландауро.
Беглецы снова вскочили на коней, и вскоре Шикун остался позади. Правда, один раз, у сахарного заводика дона Агустина, они все-таки остановились. Это тот самый дон Агустин, которому принадлежит бо́льшая часть долины. Валки для переработки тростника приводятся в движенье удивительным железным колесом с черпаками — они то забирают воду, то выливают ее, потом снова забирают, и так, оборот за оборотом, колесо крутится не переставая. До чего ж хороши и сам заводик, и три блестящих, не знающих усталости валка! Скоро они превратят в жмых весь тростник, по которому пока еще ветер гоняет, как по озеру, желто-зеленые волны.
К ночи путники добрались до Калемара. Старики ужинали у очага. Сначала они удивились, но потом так расчувствовались, что донья Мельча даже ткнулась своим морщинистым лицом в высокую упругую грудь Люсинды и заплакала. Еще бы, ведь теперь у нее есть дочка.

* * *
Но не все шло гладко — у жизни, как и у реки, есть свои излучины и стремнины. Однажды в селение нагрянули полицейские, хотели арестовать братьев. Но их заметили, едва только они появились в долине, на тропе, что ведет в Шикун. Братья, прихватив с собой Люсинду, спрятались на берегу реки, в зарослях дикого тростника. А старики сказали, что дети их живут теперь где-то в горах, вроде бы в Бамбамарке, но где именно, они не знают. И никто в долине не хотел помочь полицейским.
— Они здесь теперь не живут, давно не живут, — говорили люди.
И хотя сам староста сказал то же самое, непрошеные гости убрались только на четвертый день, обшарив все кругом, даже тростниковые заросли. Полицейские хотели поджечь их, но тут все взмолились — из чего же тогда плести стены хижин? Ведь для этого нужны прямые стебли, а где их взять? Ну, а когда в Уамачуко сменили весь полицейский участок, бояться стало нечего. Вот только Люсинду замучила лихорадка, не помогали даже травяные настои старой Мельчи, и Артуро пришлось-таки отправиться в Уамачуко за хиной. В довершение всех несчастий у бедняжки все время были выкидыши. Уже два кровавых комочка отнес Артуро на кладбище. Копал могилки, горько сетовал на свою судьбу и даже крестов не ставил. А когда пришел праздник девы Марии, заступницы Калемара, они обвенчались, чтобы не жить без божьего благословения. Люсинда вскоре выздоровела и родила Адана. Люди говорят, это пресвятая дева чудо сотворила!
Так попала Люсинда в Калемар. Вот и вся ее история. «А Флоринда?» — спросите вы. Что ж, я отвечу, ведь это все равно…. Люсинда ли, Флоринда, Ормесинда, Орфелинда или Эрмелинда — и сами они, и судьбы их одинаковы. Придет время, каждая найдет своего Артуро, и история Люсинды повторится снова и снова.
Их нежные имена сладко тают у нас на устах. С ними слаще жизнь. Они напоминают нам коку, и мы, парни из долины, очень их любим.

СИРО АЛЕГРИЯ (1909 – 1967). «ЗОЛОТАЯ ЗМЕЯ»
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments