germiones_muzh (germiones_muzh) wrote,
germiones_muzh
germiones_muzh

Categories:

ИВАШКА БЕЖИТ ЗА КОНЁМ (XII век, Русь). - V серия

Глава девятая ГОСПОДИН ГЕНЗЕРИХ
под жарким летним солнцем река (- Днепр. – miones_muzh.) текла широкая и спокойная. Господин Гензерих, немецкий купец, засунув руки за пояс, шагал по палубе своей ладьи.
О, хорошая ладья и день хорош, и вчера было хорошо, все дни, как от Киева отплыли. А впереди, о, впереди тоже всё хорошо. Господин Гензерих тихонько загоготал от удовольствия и пробормотал:
— Абер гут! Очень хорошо!
Господин Гензерих думал:
"Я очень умный человек! Я такой умный — все люди должны мне удивляться. Моя добрая покойная матушка очень удивилась бы, если бы могла меня сейчас увидеть".
Ещё бы ей было не удивиться!
Совсем недавно — да неужто только осенью? — был он вовсе не господин, и никому не пришло бы в голову называть его Гензерих. Всего-навсего сидел он, поджав ноги, на столе в лавке мастера Мельхиора и выдёргивал намётку из подкладки чужих штанов или, прострочив шов, выдавливал на нём зубами красивый узор. А мастер Мельхиор кричал ему:
"Эй, Гензель, подогрей утюг! Эй, Гензель, сними мерку с господина заказчика!"
Какой-нибудь глупый парень просидел бы так всю жизнь, пока поджатые ноги не скрючились бы, а пальцы от иголочных уколов стали бы рябые, как тёрка. Другой парень, весь век сидя согнувшись, давно нажил бы на спине горб. О, Гензель был не такой! У Гензеля был предприимчивый ум и высокие стремления.
В его родной город Бремен приезжало много купцов из славянских земель, и многие бременские купцы отваживались в дальний путь на Русь и Царьград. Они приходили в лавку мастера Мельхиора, заказывали богатое платье и с важностью беседовали, хвастаясь почётом и барышами. Как во всех больших городах на Руси, выстроены для них дома и гостиницы, как на всех переправах и волоках их очередь впереди других. Долги им уплачивают прежде всех прочих, а на суд им разрешается не являться. Хоть и берут с них тамошние князья пошлину за товар, а всё же выгоды велики.
Гензель прилежно тыкал иглой в шёлк и сукно, а сам слушал эти рассказы, мотал на ус. О, Гензель был не простой парень. Умная голова, себе на уме. Гензель мелком обводил выкройку на куске ткани, а сам метал мысли и так и этак, размечал, как ему свою жизнь лучше раскроить.
Наконец, всё обдумав, он пошёл в дом русских купцов, познакомился со стариком приказчиком и обещал сшить ему хороший тёплый кафтан, если тот научит его русскому языку. Целый год они бились, трудились до изнеможения. Уж приказчик стал подумывать, не дёшево ли будет за одну епанчу такое мучение принимать. Уж он хотел попросить ещё пару суконных чулок, да постеснялся. А к концу года Гензель стал уже порядочно говорить.
Теперь он пошёл поклониться тестю и шурину, троим своим дядьям и семерым двоюродным братьям и у всех сколько мог занял денег. Не велики деньги, а со временем нарастут. И жёлудь мал, а прорастёт — будет развесистый дуб. Малого поросёнка раскормить — жирный боров получится.
Пришёл к мастеру Мельхиору расчёт брать. Тот ему говорит:
— Почему ты уходишь, Гензель? Разве тебе плохо? Я тебе каждый день даю к обеду мясные клёцки и сладкую подливку из слив. А в другом месте тебя будут кормить одной кашей. Оставайся!
— Нет, — говорит Гензель, — у меня высокие стремления.
— Оставайся, — говорит мастер. — Ты хороший подмастерье, заказчикам твоя работа нравится. Если бы ты не был женат на своей Лиспет, я бы за тебя мою Ильзу отдал и моя лавка досталась бы тебе в наследство.
— Нет, — говорит Гензель, — пришло время уходить.
А сам подумал, что при живой жене попЫ его, пожалуй, на второй не повенчают. К тому же Ильза незавидный кусочек — сухая жердь и зубы, как у щуки. Ее и с приданым никто не берёт. И наследства ждать — не скоро дождёшься. Сам же он, с таким большим умом, скорей разбогатеет.
— Нет, — говорит Гензель, — уж у меня все решено. Уезжаю я из прекрасного города Бремена.
Вот стали они прощаться, обнялись, прослезились. Мастер Мельхиор уступил Гензелю за его деньги штуку сукна и ещё дал в придачу ящик с лоскутом и обрезками.
— Из них сошьёшь женские сумки на пояс. Заработаешь.
Гензель взвалил на спину тюк с сукном и ящик с лоскутами. Тяжело, да своя ноша не тянет.
Пошёл он оттуда к знакомому купцу, напросился, не возьмёт ли его с собой, на свою ладью, Балтийское море переплыть и дальше, сколько по пути будет.
За спешкой, за сборами он так и не успел начать шить приказчику обещанную епанчу, а скорей погрузился на ладью, не встретить бы невзначай да напоследок своего учителя. Всё обошлось хорошо — не встретились. Ладья отчалила, и поминай как звали.
Это Балтийское море бурное, беспокойное. Всю дорогу без отдыха тошнило беднягу Гензеля. Уж он думал, его смертный час пришёл. Сколько раз вспоминал он стол в лавке у мастера! Стол — на четырёх ногах, не кренился, не качался. Лучше бы ему было с того стол а не слезать.
А как вспомнит клёцки со сладкой подливкой, ему ещё хуже становится.
Однако же всему приходит конец, и доплыли они до края моря и оттуда реками на Полоцк и Смоленск. Но в Смоленске тот купец не захотел ехать дальше, здесь хотел торговать, обменять свои товары на воск, на мёд, на дорогие пушистые меха. Он взял с Гензеля штуку сукна в оплату за дорогу и указал от ворот поворот. Как теперь дальше быть?
Это только прилежная девка вдевает в иглу короткую нитку — у ней в запасе ещё целая катушка, У Гензеля в запасе ящик с лоскутом, да здешние женщины сумки на поясе не носят, — и шить не стоит. Просчитался Гензель: купцу с малым товаром делать нечего — проторгуешься.
Ходит Гензель по пристани, ногти кусает, размышляет:
"Я за дорогу сюда отдал штуку сукна. Обратно плыть — придётся лоскут отдать. А вернусь я в родной город, в Бремен, с меня тесть и шурин, дядья и братья шкуру спустят и в тюрьму упрячут за долг.
И вдруг видит Гензель — стоит у пристани большая ладья-однодеревка, прочная и поместительная. Ох, хороша! Вот бы купить, да денег нет!
Денег нет — ум есть.
Подошёл Гензель к мужикам-ладейникам, говорит:
— Я господин Гензерих, бременский купец. — И стал ту ладью торговать…
Как плыли по Днепру, каждую ночь просыпался в холодном поту — доплывут до Киева, чем рассчитываться будет? О, умный человек не пропадёт. Всё придумал, всё рассчитал: сонное питьё подмешал в вино, и теперь ладья его, не купленная, а собственная. А в Царьграде за взрослого раба две цельные штуки дорогого шёлка-аксамита, в шесть нитей (- злата-серебра. – germiones_muzh.) тканного, дают, и за двух мальчишек ещё одну штуку удастся получить.
Тут господин Гензерих поднял голову и заметил, что ладья направляется к берегу. Это ему не понравилось. Кормчий был нанят спешно, в утро отъезда из Киева. Можно ли ему доверять?
Господин Гензерих быстрыми шагами подошёл к нему и крикнул:
— Ты старый, глупый человек! Зачем ты идёшь к берегу?
Кормчий, не глядя на него, ответил:
— Так надо.
— Зачем надо? Кому надо? Тебе надо, мне не надо! По середине река быстро бежит, мы скоро едем. Ты думаешь, медленно плыть — больше платы получишь? Нет! Я буду тебе по шее давать!
— Да разуй глаза, — сказал кормчий. — Посмотри вперёд, не видишь, что ли?
Господин Гензерих посмотрел вперёд и увидел, что там невдалеке река бурлит, и клубится, и скачет, будто табун белых коней, пенные гривы, по ветру распущенные, высоко взлетают.
— О! — сказал господин Гензерих. — Это что?
— Пороги это. Не всю реку перегородили. Ближе к берегу легко пройдём. Да отойди, не мешайся.
— Я хозяин! — грозно сказал господин Гензерих, но отошёл в сторонку.
Сердце у него сжалось от страха. Он слыхал про грозные днепровские пороги и, подумав о том, что было у него спрятано под палубой, заскрежетал зубами и показал реке кулак. Но, тотчас спохватившись, ласково заговорил:
— Ты хороший старый человек. Я буду тебя награждать.
За шумом воды кормчий не слышал его слов. Он стоял на носу с шестом в руке, отталкиваясь от выступавших из воды камней. Гребцы подняли вёсла, и ладья, послушно скользнув, миновала порог.
Господин Гензерих облегчённо вздохнул и подумал:
"Обмануть меня хотели, напугать. О, я не трус!
Эти пороги детская игралка, киндершпиль".
— Эй, эй! — крикнул он. — Что ты делаешь?
Ладья плыла к тихой заводи и пристала к берегу.
— Ещё день в половине, зачем отдыхать? — кричал господин Гензерих.
Но кормчий приставил руку к уху, показывая — не слышу, мол. В самом деле, за скалистым выступом берега ещё ничего не было видно, но оттуда нёсся оглушающий шум, грохот и вой.

Глава десятая В ТЕМНОТЕ
Когда мужики-ладейники очнулись, они сперва ничего не могли понять. Кругом кромешный мрак, голова трещит, руки-ноги накрепко перевязаны бечевой. Несколько времени они лежали молча, только кряхтели. Наконец один ладейник, молодой парень, жалобно спросил:
— Дяденька Мудрила, ты тута?
— Тута я.
Молодой ладейник опять спрашивает:
— Дяденька Мудрила, ты всех мудрее. Объясни, сделай милость, что ж это такое?
Мудрила отвечает:
— Немец нас опоил сонным зельем.
Услыхали мужики-ладейники Мудрилины слова, ужаснулись они, язык к нёбу прилип. Что же это за небывалое злодейство! Где это видано, где это слыхано, чтобы ремесленному человеку да подносили в чарочке сонную отраву! А они с непривычки и не приметили привкусу. Обманул их немец, как слабую былинку вокруг пальца обвёл. Он и заработанное не отдаст, зажилит.
Они лежат, печальную думу думают каждый про себя, а вслух выговорить страшно. Молодой ладейник опять спрашивает:
— Да куда же он нас теперь везёт?
Мудрила отвечает:
— В темноте не видать.
Ох, Мудрила! Что ни слово, то истина! Впрямь ведь темно ещё, в темноте всё устрашающе: таракана за волка примешь, свой полушубок — за чужого мужика-разбойника. В темноте всякое мерещится. Вот рассветёт, всё ясно станет. Может, ничего дурного и не случилось.
Они повеселели, головки вскидывают, рассвета дожидаются.
Они ждут, а не светает. Надо думать, много времени прошло, а сколько времени, в темноте не поймёшь. Они ещё ждут.
Вдруг загремел замок, дверь отомкнулась, и в неё проник дневной свет. Это немец, господин Гензерих, отпер дверь, обедать принёс.
Он поставил на пол большую миску, еда в ней хорошая, хорошо пахнет, и пар от неё вздымается. Господин Гензерих говорит:
— Ешьте.
Тут Мудрила рассердился.
— Ты нам сперва руки развяжи! — говорит. — Мы не собаки — лёжа на брюхе из миски лакать.
Господин Гензерих засмеялся, сел на ящик с лоскутом, нога на ногу, колени руками обхватил, говорит:
— Ты думаешь, я глупый человек? Я умный человек. Нельзя руки развязать. Я буду руки развязывать — вы меня будете бить. Ешьте, ешьте побольше. Не будете есть, будете тощий, худой.
Тут Ярмошкин дядька не выдержал, стал браниться:
— Сам ты, лупоглазый, собака, хуже собаки, подколодная змея! Как ты смеешь нас со псами равнять? Мы мужики-ладейники свободные люди, не купленные, не проданные, не холопы на княжьем или монастырском дворе. У нас братчина — артель, Мудрила за старшого. От себя работаем и на заказ, а живём по правде, и нельзя нас вязать бечевой и под палубу кидать. Это тебе даром не пройдёт, по суду ответишь!
— Пройдёт! — говорит господин Гензерих. — Какой суд? Свидетели есть? Нет свидетелей! О, я умно делал, я гребцам расчёт давал. Они ушли, ничего не видели. Я новых гребцов нанимал, и кормчий другой. Они на ладью пришли, ничего не знают, какой мой товар под палубой. Нет свидетелей, нет суда.
— Постой, постой! — говорит Ярмошкин дядька. — И без свидетелей суд правды добьётся. Будут нас железом испытывать. Должны мы будем взять в руки кусок раскалённого железа, а судья наши руки посмотрит, по приметам ожога определит, кто врёт, а кто правду говорит. У нас-то ладони мозолистые, загрубелые. Всё равно, что в кожаных рукавицах. Нам жар не страшен. А тебя железо до кости прожжёт. Тогда тебя за разбой продадут в рабство.
Господин Гензерих слушал с усмешечкой, негромко гоготал, приговаривал:
— Болтай! Болтай!
Ярмошкин дядька обиделся, закричал:
— Чего — болтай? Я правду говорю!
Господин Гензерих улыбается, спокойно возражает:
— Неправда. Ты не знаешь, я знаю. Договор есть — немецких купцов железом не пытать. Испытания нет, свидетелей нет, суда нет. Вот тебе! — И показал Ярмошкиному дядьке кукиш.
Тут все мужики-ладейники повернулись к Мудриле, спрашивают:
— Объясни, Мудрила, чья правда?
А он отвечает:
— Слыхал я, есть такой договор. Не придётся нам судиться.
Ярмошкин дядька от гнева, от обиды будто свёкла побагровел, вопит:
— Говори, такой-сякой, собачья душа, куда ты нас везёшь?
Господин Гензерих говорит:
— В Царьграде дадут большая цена.
Они все смотрят, не понимают, спрашивают:
— Это за что же цена?
— А за вас. Один человек — две штуки шёлка-аксамита. Два мальчика — одна штука аксамита.
Встал, ушёл и двери замкнул, а миску оставил. Они гордые, не желают унижаться, от миски отвернулись, лучше с голоду помереть, чем уподобиться скоту. Лежат, слюни глотают. Мудрила вздохнул, говорит:
— Остынет всё.
Ну, они и подползли к миске на животах. Головами в темноте друг на дружку натыкаются, а съели всё дочиста, языком все крошки подобрали. Насытились, начали жаловаться. Стонут, проклинают. Всяких слов про немца наговорили. Ярмошка рад развлечению, вслед за дядькой громче всех кричит.
Ивашка лежит тихо, слушает их голоса. Они ему слаще соловьиного пения кажутся. Хорошо в темноте, в страхе, в печали знакомые голоса различать. Ярмошка-то как разливается, молодец Ярмошка! Даже смешно слушать. Вот, казалось бы, плакать надо, а Ивашка потихоньку смеётся. Ай да Ярмошка!
Ивашка приподнялся на локте, кричит:
— Эй, Ярмошка! Такой-сякой! Ау!
Ярмошка этим его словам так удивился и не знает, что ответить. Замолчал ненадолго…
На другой день господин Гензерих отмыкает замок, приносит обед.
Мудрила спрашивает:
— По Днепру, что ли, плывём?
— По Днепру плывём, — отвечает Гензерих.
Мудрила говорит:
— До порогов небось уже недалеко?
— Порог очень маленький — киндершпиль, игралка.
— Ты хоть немец, а дурак, — говорит Ярмошкин дядька. — Болтаешь, что тебе неведомо. Сперва маленькие, вроде забора, а там и настоящие пойдут. Всю реку поперёк перегородят. Семь будет порогов: Койдацкий, Лоханский, Звонецкий, Неясыть и ещё три. О тех рано говорить. Может, и не доберёмся до них живые.
— Почему не доберёмся живые? — спрашивает господин Гензерих,
— А потому, что на том пороге, на Неясыти, многие ладьи в щепы разбивало. Перевернётся наша ладья, мы тут связанные да под палубой, все как мыши захлебнёмся. Тебе убыток.
— Убыток? — говорит Гензерих и задумался.
— Большой убыток, — говорит Ярмошкин дядька. — За живого-то две штуки аксамита, а за утопленника — шиш с маслом и то дорого.
— Всё врёшь! Зачем ладья будет перевёртываться. Крепкая ладья.
— Знаем, что крепкая. Сами рубили. А вот возьмёт да перевернётся. Ты лучше, пока время есть, развяжи нас и выведи отсюда.
— Не перевернётся, — твердо сказал господин Гензерих, ушёл и дверь за собой замкнул.
А мужики-ладейники лежат в темноте, размышляют, что их ждёт впереди…

ОЛЬГА ГУРЬЯН
Tags: Ивашка минус Аннушка
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments