сегодня утром мы с мамочкой ходили навещать маленькую молочницу и отнесли ей бульону и апельсинов. Домик y них маленький-маленький, совсем низенький; y них в одной комнате и плита, и спят они. Мягкой мебели совсем нет, ни дивана, ни кресла, только длинная белая скамейка и два белых табурета. Больная девочка лежала на кровати, под головой y неё была подушка с пестрой ситцевой наволочкой, твердая такая; девочка была прикрыта теплым одеяльцем, которое мы с мамочкой сработали, a сверх него, тоже головой на подушке, лежала моя Зина, и девочка крепко обняла ее своей пухлой, точно восковой рукой. (- перспектива у нее при асците, прямо скажем, никакая… - germiones_muzh.) Она нам что-то говорила, но мы не расслышали; тогда молочница попросила нас ближе подойти, потому что девочка хочет нас благодарить: "Так уж она вчера тешилась вашими гостинцами, особливо куклой, все ее около себя и держит. И то сказать, ведь сроду такой игрушки и не видывала".
Когда мы подошли, больная стала нас благодарить, но голосок её был такой слабый, что почти ничего слышно не было. Потом она с трудом подняла руку; взяла мою и стала целовать. Мне так ее жалко стало, что я не выдержала и заплакала. A как y неё страшно в груди хрипит и точно переливается что-то! Господи, какой ужас умирать! Неужели и со мной так будет? (- конечно. А ты думала? – germiones_muzh.)
После завтрака я не занималась, потому что y меня голова разболелась, и мамочка пустила меня в сад. Пошли мы с Ральфом.
Какой Ральф потешный: он почему-то терпеть не может нашу кухарку; как только она появится в комнатах, или подойдет за чем-нибудь к буфету, сейчас ворчит на нее и лает. A между тем она ему всякое утро приносит и сама дает сырое мясо. Когда она войдет, он уже знает, что y неё мясо, -- не лает, только тихонько рычит; пока она его по кусочкам кормит -- молчит, но как только все съедено, сейчас же облает ее, особенно, если ей еще вздумается с ним разговаривать, так и заливается лает, a когда она уходит, так за нею и идет и в самые пятки лает; она уж и дверь закроет, a он все еще тявкает.
Выйдя из дому, я пошла прямо к забору; на этот раз дети оказались там, слышны были разговоры и стук молотков. Я сейчас же взобралась на беседку и принялась смотреть; но Ральф не Зина, его в беседку на три дня на скамейку не положишь; он стал лаять и царапаться. Тогда я сошла вниз, взяла его на руки и вместе с ним полезла опять; право, это совсем не так легко, но все-таки добрались благополучно; я села и взяла его на колени.
Там опять играли в крокет, но детей было еще больше; кроме тех шести был еще какой-то мальчик, штатский, без формы(- тоесть не гимназист и не «реалист». – germiones_muzh.), лет двенадцати, с круглыми глазами и лицом такого цвета, как пеклеванный хлеб бывает, и еще две маленьких девочки, одна лет восьми, другая лет шести, ровно одетые. Они, видно, уже кончали партию, потому что скоро перестали играть; и опять выиграл Ваня, но младший "рыжик" его не бил, потому что был в одной партии с ним. Они побросали молотки и побежали на гигантские шаги, которые совсем близко от того места, где я сидела.
Пока они катали шары, Ральф сидел, наставив свои торчки-уши, и следил за шарами, даже голову вытягивал и рвался в ту сторону, и я его должна была крепко держать, чтобы он не шлепнулся через забор; но когда они все стали подлетать на "гигантах" (- напомню: "гиганские шаги" - это вращающийся столб с которого свисают петли - в них встают одной ногой и летают вкруг столба, подгоняя себя другой. - germiones_muzh.), он так испугался, что отчаянно залаял. Сначала дети не заметили, но нужно было быть совершенно глухим, как папин старый дядя, чтобы не услышать такого лая, да и тот бы верно услышал.
-- Смотрите! -- закричала самая маленькая девочка, -- вот на заборе девочка с волком!
Все повернулись, остановились и смотрят на нас.
-- A правда, волк, -- сказал кто-то еще. Две младшие девочки заревели и улепетнули.
Милый, бедный Ральфик, его за волка приняли! правда, что он похож, и порода то эта называется "Wolfspitz". (- задорный пёсик, энергичный. Как и хозяйка, впрочем. – germiones_muzh.) Ваня и мальчик с пеклеванным лицом стали смеяться.
-- Ведь это же собака, да еще какая красивая! Это ваша собака? -- спросил он меня.
Глупый вопрос: конечно моя, раз я с ней сижу. Но я это только подумала, a сказала просто: "Да моя".
-- Что ж вы там с ним на верхушке делаете? -- опять спросил он.
-- A вот смотрю, как вы играете, a то я одна, и мне ужасно скучно.
-- Так идите с нами тоже играть, -- послышалось несколько голосов.
Ужасно мне хотелось спрыгнуть к ним вниз, но я вспомнила, что мамочка никуда не позволила мне выходить из сада. Я это им и сказала; они спросили, почему; я им объяснила, как тогда все глупо вышло с этой ловлей раков; что же перед ними стесняться? Наверно и с ними такие штуки случались. Они все очень смеялись, a потом пеклеванный мальчик сказал: "Вы все-таки молодец, не трусишка; это хорошо"!
А старшая девочка, эта хорошенькая, и говорит:
-- Да ведь ваша мамаша велела вам только в саду быть, a не на улице, и не на реке; так ведь и мы в саду, a не все ли равно по какую сторону забора?
И в самом деле, как это мне самой в голову не пришло? A она, -- сразу видно, -- умная девочка! Я сейчас же согласилась, не знала только, как мне слезть и что сделать с Ральфом. Тогда гимназист и реалист принесли откуда-то лестницу и приставили ее. Реалист (его зовут Сережа) влез на нее и взял Ральфа, a потом и я спустилась. Мы сейчас же перезнакомились и все вместе побежали на "гиганты". Потом я попросила покачаться на больших качелях. Перешли мы туда. Я и большая хорошенькая девочка (Женя) стали на концы, лицом к нам, тоже стоя, стал Сережа и пеклеванный мальчик (Митя), a остальные уселись на доску. Вот весело было! Мы так высоко качались, что y качели даже веревки сгибались. Меня все очень хвалили, что я такая храбрая, особенно мальчики.
Бедный Ральфик ужасно беспокоился все время и сам не знал, что делать, но мы на него не обращали внимания, и он, в конце концов, лег и стал грызть угол крокетного ящика.
Верно я слишком долго качалась, или просто отвыкла, но меня ужасно тошнить стало. Я им этого не сказала -- еще насмехаться будут, -- a объявила, что поздно, дома меня хватятся. Мы распрощались до завтра. К обеду я ничего есть не могла; так меня тошнило, мамочка говорила, что я страшно бледная и спрашивала, что со мной. Я сказала "голова болит", но больше ничего.
После обеда... Фу!.. После обеда со мной такое неприятное приключилось... Вечером мне стало легче, но я рано легла спать.
ВЕРА НОВИЦКАЯ 1873 - ?)