germiones_muzh (germiones_muzh) wrote,
germiones_muzh
germiones_muzh

Category:

ЕВГЕНИЙ ОПОЧИНИН (1858 - 1928. столбовой дворянин, охотник. остался в Совдепии; судьба неведома)

ЖМЫРЬ И КОРНОУХИЙ

к Григорию Ивановичу Лужину, безвыездно жившему в своей маленькой усадебке, верстах в 300 от Москвы, приехал поохотиться его давний приятель, Алексей Алексеевич Уржумцев. Гость попал в глухое Плужниково, что называется, не в пору. Была вторая половина октября. Ранние холода обещали скорое наступление зимы, но пока снегу еще не выпадало, и в охотничьем смысле время было ни то ни се. Правда, тетерева с беспечной дерзостью прилетали чуть ли не в самую усадьбу, усеивая березы по меже соседнего с садом поля, но стрельбой из шалашей, "на чучелах" настоящие охотники пренебрегают, а охота с подъезда была еще впереди: для нее необходим был санный путь.
Приятели поневоле довольствовались стрельбой зайчиков из-под гончих; но и эта охота скоро кончилась: единственный "смычок" костромичей (- костромские [татарские] гончие – старая порода охотничьих собак. – germiones_muzh.), которым владел Лужин, ободрал себе лапы по обледеневшему, нестерпимо бойкому ходу, и охотники засели в бездействии, с нетерпением ожидая пороши, а с ней вместе охоты на зверя.
Волки еще с первыми заморозками появились в округе и потаскивали собак по деревням, а лисиц и всегда было много в той стороне, да взять их было мудрено: гончары Лужина были не из важных и годились, да и то с грехом пополам, лишь для охоты на зайцев. Итак, приходилось терпеливо ждать снега, только с ним открывалась возможность заманчивой охоты с окладом.
Между тем все приготовления были сделаны, пересмотрены и вычинены катушки с бечевой и нашитыми на ней разноцветными флажками; по пустошам, где издавна были примечены звериные переходы, выкинута еще с первыми холодами привада (- приманка для волков: падаль. – germiones_muzh.). Не хватало только снегу, но и его можно было ждать со дня на день, морозы, доходившие до 10R (- по реомюру. По Цельсию чуть больше. – germiones_muzh.), стали понемногу сдавать, и ясные, безоблачные дни сменились пасмурной погодой. На востоке каждый день из-за горизонта показывалась светло-серая туча, в которой, казалось, так и висел снег.
Но он все висел и никак не хотел падать, словно боялся запачкаться об эту грязно-бурую землю, об эти смерзшиеся комки на дорогах.
Приятели кое-как, то за книгой, то в бесконечных рассуждениях и рассказах об охоте, коротали дни, с тоской поглядывая на праздно висевшие ружья и нестерпимо надоедая друг другу. По вечерам в уютную столовую плужниковского дома, где они сидели за бесконечно сменявшимся самоваром, неизменно являлся единственный егерь Лужина, он же и лесник, и "пскович"-окладчик, никогда, впрочем, не видавший Пскова и Псковской губернии,-- старик Степан Жмырь, прекрасный следопыт и охотник. В угоду барину, выросшему на его глазах и под его руководством пристрастившемуся к охоте, он только недавно выучился "псковскому" способу оклада зверей и теперь действовал, что называется, "без осечки".
Охотник он был страстный. Несмотря на свои семьдесят лет, он и теперь еще ходил за лосями не иначе, как гоном, и, случалось, делал переходы без отдыха на лыжах по нескольку десятков верст. Страсть к охоте странным образом уживалась у Жмыря с нежной любовью к животным и даже диким зверям. Он ласково называл зайцев "зайчиками", волков -- "волчками", награждая их всегда в своих рассказах эпитетами "милых", "сердешных", что не мешало ему, однако, беспощадно истреблять и тех и других.
Летом он заботливо подбирал выпавших из гнезд птенцов, выращивал их и потом выпускал на волю. В маленьком флигеле, где он жил, всегда обитало несколько обручневших зайцев, которым он в великие праздники дарил свободу. Случалось, у него воспитывались даже целые гнезда лисенят. Вырастая, они представляли довольно значительную ценность своими шкурами, но это ничуть не соблазняло старого охотника: вдоволь налюбовавшись, он всегда выпускал их на волю, унося куда-нибудь подальше в лес, чтобы прирученные звери на свободе освоились с новой обстановкой и не попали на злого человека.
Как и большинство охотников из народа, Жмырь был донельзя суеверен. Проводя большую часть жизни в лесу, он верил в существование "лесовиков", "вольных", специальность которых путать и сбивать человека с дороги, в заговоры ружей и во всякую иную нечисть и колдовство. Он никогда не стрелял луговок из-за их печального, жалобного крика. "Не надо эту птицу бить,-- говорил Жмырь,-- вишь, она богу жалуется..." Не бил он также голубя, называя его "святой птицей", а ворона не стрелял из боязни, чтобы он когда-нибудь не пообедал его костями.
Своей наружностью Степан Жмырь, на первый взгляд, производил не совсем приятное впечатление: высокий, сутуловатый, с лицом, заросшим седеющими волосами, он держался всегда понуро, был угрюм и сосредоточен. Но стоило ему произнести одно слово, взглянуть на собеседника своими ласково-задумчивыми глазами, и впечатление это бесследно пропадало: в голосе его, свежем и необыкновенно приятном, в самой манере говорить было столько искренности, задушевности, что это сразу располагало в его пользу. Глазам старика, наивным и в то же время глубоким, завидовавшие его удачам местные промышленники-охотники приписывали даже чудодейственную силу. "Не гляди, что он прост,-- говаривали они про лужинского егеря,-- он "слово" знает, да и глаз у него особый -- стоит ему взглянуть, будь лось, волк али лиса -- на всем бегу станет... Ну, ему стрелять-то и с пола-горя".
Особенно утвердилась такая слава за Степаном Жмырем лет шесть назад, благодаря одному не совсем обыкновенному случаю.
Как-то раз летом, бродя с собакой по горелым пустошам, он в непролазной чаще наткнулся на выводок волчат. Скрылась ли волчица, заслышав человека, или она была убита, только ее не было около выводка, и охотник беспрепятственно забрал маленьких волков. Их всего была пара, и они до того были заморены, что Жмырь не надеялся донести их до дому. И действительно, один из волчат поколел дорогой, а другого Степану удалось, как он выражался, "отдышать". Вот этого-то уцелевшего волчонка он и принялся воспитывать с такой нежностью и заботливостью, как будто это был не дикий зверь, а дорогая охотничья собака.
К трем месяцам волчонок обнаруживал уже необыкновенную смышленость, подходил на кличку "Волчок" и даже на свист, как собака, был чрезвычайно доверчив и ласков не только к хозяину, но и ко всем жителям усадьбы. Никакого поползновения оправдать известную пословицу, т. е. убежать в лес, он не обнаруживал, и кончилось тем, что Жмырь предоставил ему полную свободу: он без цепи бегал по усадьбе, подружился с собаками, ел с ними из одной чашки. Только гончие, сидевшие в запертом хлеву, никак не могли освоиться с его пребыванием в усадьбе и при всяком приближении "Волчка" к их хлеву поднимали неистовый лай и вой. Эта упорная ненависть чуть не стоила жизни бедному зверю: как-то после кормежки гончих забыли запереть дверь их хлева, и они вырвались. На беду, "Волчок" в это время, ничего не подозревая, носился по двору с своим близким другом, кофейно-пегим пойнтером Барсом. Свирепые псы дружно напали на несчастного волка, принялись трепать не на живот, а на смерть. Прибежавший на его неистовый визг Жмырь едва успел отбить его от собак. Но, увы! Из этой неравной борьбы бедный зверь вышел обезображенным: он лишился большей половины правого уха и с той поры приобрел новую кличку -- "Корноухий". Почему-то она всем понравилась более старой, и скоро прежний "Волчок" стал называться "Корноухим". Привык он к этому новому своему имени очень быстро, а старое было забыто.
Прошел год, и "Корноухий" обратился в матерого зверя, который, к общему удивлению, не думал ничем обнаруживать своей хищной природы и оставался по-прежнему ласковым и ручным. Вот тут-то и пошел слух о необыкновенной силе взгляда старика Степана: о нем говорили, что стоит ему только взглянуть -- и лютый зверь станет кротким, как ягненок. Но говорившие так, конечно, не знали, какого труда стоило старику добиться этой кротости...
В конце концов "Корноухий" все же отплатил своему хозяину черной неблагодарностью за все его заботы. Однажды в темную осеннюю ночь, когда Жмырь выпустил его "погулять", он, выйдя на двор, остановился неподвижно, как будто прислушиваясь к чему-то, потом поднял голову, насторожился и вдруг бросился за ворота и исчез бесследно... Старик долго звал его, свистал, но все было напрасно. Тогда он припомнил, как перед тем прислушивался к чему-то "Корноухий", и все понял: из-за леса едва слышно доносились печальные, томящие ноты волчьего воя... Зверь услышал этот призыв на волю и пренебрег нежными попечениями человека...
Степан сильно затосковал о своем сером питомце. С неделю ходил он по усадьбе угрюмый, неразговорчивый, не отвечая ни слова на расспросы о "Корноухом". Только барину, Григорию Ивановичу, когда тот спросил, куда девался волк, он удостоил лаконически ответить, да и то смотря куда-то в сторону, что "волк ушел"...
-- Как ушел? -- переспросил удивленный барин.-- Убежал, что ли?
-- Ну, хоть убежал,-- нехотя ответил Степан.-- Видно, воля-то дороже житья...
Больше, как ни старался, ничего не мог добиться Григорий Иванович от старика. Временами он бывал даже словоохотлив и с удовольствием повествовал о прежних охотах, восхваляя старые времена, "когда и птицы, и зверя было больше", но о "Корноухом" молчал, как могила. Только почти через пять лет, перед самым приездом в Плужниково Уржумцева, Жмырь без всякого вызова со стороны барина поведал ему об истинно волчьей неблагодарности своего любимца и подробно рассказал о его побеге.
Таков был егерь Лужина, каждый вечер приходивший беседовать с ним и его гостем в столовую плужниковского дома.
Однажды он явился раньше обыкновенного и с таинственным видом сказал, махнув рукой куда-то перед собой:
-- Каждую ночь ходят... Жрут...
Григорий Иванович обрадовался -- он понял, что речь идет о волках и приваде, но тут же снова затосковал, вспомнив, что снегу еще нет и что без него охота невозможна.
Словно угадав его мысль, Жмырь с уверенностью сказал:
-- В ночи снег пойдет беспременно: у меня весь день поясница болит. Денек-другой, а там и обложить можно. След-то, чай, дадут...
Предсказание старика оправдалось: проснувшись утром, приятели с восторгом увидали, что и двор с побуревшей травой, и грязная дорога, и крыши усадебных построек -- все покрыто слоем первого, порхового снега.
Жмырь куда-то пропал и не показывался весь день. Вечером он по обыкновению пришел посидеть в столовую, но был неразговорчив и скоро ушел спать. На другой день утром он тоже пропадал и вернулся только около полудня, запыхавшийся, усталый, но торжествующий и веселый. Не заходя в дом, он велел закладывать лошадь. Приятели, наблюдавшие за ним в окно, поняли, что дело идет хорошо.
Не прошло и получаса, как Лужин со своим гостем уже плелись в роспусках (- сани без кузова для возки бревен и досок. – germiones_muzh.) на место оклада в сопровождении пятерых мужиков, захваченных в попутной деревне в качестве загонщиков.
Приехав на "место", оказавшееся небольшой полузаросшей сечей (- место старой порубки леса. – germiones_muzh.) в перелеске у так называемого Великого болота, Жмырь поставил охотников на "номера" и пошел расставлять "загон". Перед уходом он шепнул Лужину, указывая на видневшиеся неподалеку на снегу крупные волчьи следы:
-- Зверь большой! Гляди, не прозевать бы... Оклад-то невелик -- чай, сразу выскочит...
Старик ушел вместе с загонщиками, и Григорий Иванович остался один. Шагах в сорока от себя он увидел укрывавшегося за кустом можжевельника Уржумцева, который старательно обламывал веточки, мешавшие стрельбе.
"Ишь, старается! -- подумал по адресу приятеля Лужин.-- Еще придется или нет стрелять-то. Может, и не на тебя пойдет..."
Эта эгоистическая мысль как-то против воли зародилась в голове Григория Ивановича. Ему как будто и хотелось, чтобы зверь вышел на "номер" гостя, и в то же время было жаль себя.
Прошло с полчаса. В лесу была мертвая тишина. Только неугомонные маленькие "гайки" (- синицы такие. – germiones_muzh.) чуть слышно шуршали в кустах, попрыгивая по веткам, да время от времени раздавался мягкий звук падения снежной осыпи с деревьев. Охотник стоял, нервно вздрагивая и сжимая рукой ружье. Рядом едва заметный ветерок играл яркими ленточками флагов на протянутой по кустам бечевке...
Вдруг где-то далеко впереди, "в загоне" послышался отрывистый громкий выкрик, за ним другой, и тишины как не бывало. Молчаливый до того лес загогойкал, залотошил на разные лады...
Григорий Иванович замер в ожидании. Сердце неистово билось у него в груди, стесняя дыхание. Устремив взор в однообразное пространство прямо перед собой, он, не мигая, переводил взгляд с одного куста на другой. Вот что-то серое мелькнуло из-за куста впереди... Вот оно скрылось и на мгновение показалось снова... Но вот, наконец, теперь уже совершенно ясно. Через маленькую полянку, между мелкой порослью, тяжелым галопом скачет, распустив свое пушистое "полено" и слегка понурив острую морду, крупный, матерый волк... Однако он скачет не на него, Лужина, а на соседний номер... Григорий Иванович чуть не закричал с досады... Но что это? Зверь метнулся в сторону, к нему... "А! Видно, не вытерпел, выставился из-за прикрытия!" -- не без злорадства подумал охотник и поднял ружье.
-- Дошел! Дошел! -- с торжеством закричал он что есть силы по направлению "загона".
Скоро приятели сошлись около убитого волка, любовались им, дивясь его редкой величине. Подошел с загонщиками и старик Жмырь. Он наклонился над зверем, но вдруг страшно побледнел и отшатнулся...
-- Что это с тобой? -- не без тревоги спросил его Григорий Иванович.
Старик, едва шевеля губами, бормотал что-то непонятное. Только и можно было разобрать в этом лепете одно часто повторяемое слово:
-- Пришел-таки... Пришел...
При этом Жмырь указывал рукой на голову зверя.
Лужин присмотрелся к убитому волку и только тут заметил, что одно ухо у него тупое, словно отрезанное наполовину, и понял все... "Корноухий", на свою беду, пришел-таки к своему старому хозяину...
Для наших охотников это происшествие имело немаловажные последствия: Степан Жмырь наотрез отказался от всякого участия в окладах зверей и собрался на богомолье.
-- Это он за мной приходил... Пора и моим костям на место,-- твердил старик в ответ на все просьбы и убеждения.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments