germiones_muzh (germiones_muzh) wrote,
germiones_muzh
germiones_muzh

Categories:

ТИТ ИДЕТ МОЛОТИТЬ (1970-е, СССР, совхоз...)

на заре ласковая мать разбудила Женьку.
— Вставай, ясный сокол, пора.
Женька приподнял голову. Окна только-только синевато теплились. На столе ожидал завтрак. Над столом висел календарь с красным числом.
«У всех выходной, да, а у меня работа! (- уборка – страда. – germiones_muzh.)» — по привычке обиделся Женька на весь свет, однако к лепешкам подсел — прямо с кровати, не ополоснув лица. Чистоплотной Лешачихе (- Настасья Петровна. Мать. - germiones_muzh.) это не понравилось, и она прогнала его умываться, чем вызвала новую порцию ворчания.
Торжественные, праздничные возвышались над столом Настасья Петровна и Бабкин (Миша. Звеньевой. - germiones_muzh.). Звеньевой был в чистом комбинезоне, Лешачиха — в светлом платье. Даже мокрая от росы Жучка казалась умытой и причесанной.
В калитку робко стукнули.
— Здравствуйте! — остановился на пороге наглаженный Павлуня, комкая в руках новую кепку.
— Садись, — приветливо сказала Лешачиха. — Садись рядом с м о и м.
— Нет уж, не сяду с теткиным сыном! — быстро отозвался Женька. (- тётка была жила и спекулянтша: тянула длинный рубль. Сын ее Павлуня. – germiones_muzh.)
Завтракали молча, а потом Женька сказал:
— Вы, люди, идите, я догоню.
— Ты недолго, — предупредила Лешачиха.
Женька остался один со своими обидами. После еды ему захотелось пить, с питья потянуло в сон. Все еще ворча на кого-то, Женька подошел к постели и, постояв над ней в самом малом раздумье, сердито завалился. Жучка взбрехнула.
— Ты еще тут! — крикнул Женька. — Уж и полежать нельзя, да? Брысь, теткина скотина!
Когда Женька проснулся, солнце уже четко пропечатало на ковре всю оконную раму. Женька вскочил.
— Разбудить не могли, да? — разозлился он. — Ну и ладно! Обойдусь без вас!
Он вышел за калитку. Посмотрел направо, посмотрел налево. Вокруг было пыльно и пусто, только с реки доносились голоса. Женька постоял, подумал и подался купаться.
Речка встретила его рокотом движка, который дымил на понтоне. Сам моторист Саныч стоял далеко на дороге и к чему-то напряженно прислушивался.
— Самолет? — задрал голову Женька. Над ним плыли вольные облака.
— Музыка, — вздохнул Саныч. — Весь народ теперь там (- работают под музыку. – germiones_muzh.). — Он стал заглядывать в прыгучие Женькины зрачки. — Жень, а Жень! Побудь за меня, а? Я мигом обернусь.
Женька замахал руками и погнал по всем кочкам захлебистую, нервную речь:
— Я к тебе нанялся, да? Я тебе рыжий? Я, что ли, разве рябой?
— Ты хуже! — убежденно сказал Саныч и стал отступать к понтону.
Женька нахраписто лез на него. Говорить он уже не мог, а только клекотал, как беркут, набивший клюв волчьей шерстью.
— Излуплю! — наконец продохнул он.
Саныч убежал от него за дизель, а Женька, назло всем, забрался в парную воду, стал там шуметь и плескаться. Он представил себе, как на крутой берег выбежит Бабкин, или нет, лучше Павлуня, и начнет бабьим голосом стыдить и обзываться. «У меня право на отдых есть? Для меня разве Конституция не писана?» — врезал бы ему Женька.
Но народ приходил все чужой и гуляющий. Он сразу кидался в воду, чтобы, насидевшись в ней до синего озноба, греться потом на берегу, на бумажках да окурках.
Женьке стало скучно. Он оделся и побрел к Санычу, который уже выключил движок. Саныч убежал от него на дорогу.
— Не трону, — лениво сказал ему Женька. — Подойди, что ли. Одному плохо мне.
— Псих-одиночка! — сердитым высоким голосом вскричал Саныч, и Женька, мигом распаляясь, тоже завопил:
— На коленки перед вами, да? Не жирно ли будет? Сиди тут один, а я на уборку пойду!
— Тит, иди молотить! — ехидно откликнулся Саныч.
Женька не погнался за ним, он только потряс кулаком и двинулся к лесной полосе, за которой явственно бухал барабан.
Солнце кусалось. Дорога была горячей сковородки. На морковном поле торчали подсолнечные головы мальчишек. Увидев сердитого Женьку, они, как воробьи, прыснули к реке, поддерживая на животе набитые морковкой майки.
— Небось пионеры, да? — закричал Женька. Он немножко побегал за мальчишками, успокоился и зашагал по дороге, норовя наступить на голову собственной тени. Опомнился возле лесной полосы. На него бросали редкую тень омытые дождевалкой (- машина для полива полей. – miones_muzh.) березы. Женька полез через крапиву туда, где сквозь заросли светилось высокое золотое поле. На нем рокотали моторы.
Женька продрался сквозь кусты и остановился. Ослепительное рыжее поле расстилалось перед ним далеко и широко. Оно было вольно залито солнцем, над ним млело томительно-голубое небо с белыми кипящими облаками.
Женька заморгал, зажмурился, а потом стал осторожно, бочком, пробираться по стерне в самый жар, в самую работу, туда, где, покачиваясь, плыли красные самоходки. Четко крутились их мотовила, поблескивая лопастями, подбивая под ножи колосья. Комбайны были похожи на диковинные корабли с толстой трубой-пушкой на боку. Они шли развернутым строем — один чуть сбоку и позади другого, захватывая широкую полосу хлебов и оставляя позади себя ровные копешки соломы. Одна за другой подваливали к боку комбайнов высокобортные машины, пристраивались рядом и принимали зерно.
Комбайны надвигались на Женьку. Он видел, как бьется в мотовилах острая, блесткая пыль, слышал, как трещит солома.
Мимо проплывали на высоком капитанском мостике такие гордые Бабкин с Павлуней, что Женька не вынес. Он побежал следом за комбайном, выкрикивая:
— А я виноват, да? Сами не разбудили!
Проплыл на персональном комбайне Боря Байбара. Вместе с ним на мостике, вцепившись в перила, стоял невесть как сюда поспевший Саныч — человечья лозинка в синей маечке. Он показал сверху Женьке язык — вострый и злой.
— А я! — закричал несчастный Женька, карабкаясь на комбайн к Бабкину.
Бабкин притормозил. Женька, жмурясь от летевшей в глаза колючей половы, шумел:
— Убежали, да? Позабыли, позабросили человека!
Бабкин, стряхивая со лба пот вперемешку с соломенной пылью, разломил серые губы.
— За водой сгонял бы, а то сейчас некому.
— А думаешь, не сгоняю? — обрадовался Женька, поспешно скатываясь с комбайна и бросаясь к сивой кобылке, одиноко превшей на обочине. Теперь у него было дело, занявшее и руки, и язык. Руки суматошно отвязывали кобылку, язык бездумно молол. — Застоялась, да? Ничего, теперь мы поедем, теперь понесемся!
Кобылка тронулась, бочка легонько загремела. Женька ожег лошадь вожжами:
— Что ты, кляча, мышей не ловишь!
Бочка загремела повеселей.
По дороге на полевой стан Женька нагнал Павлунину мать. Проклятая тетка была одета в рваную кофтенку, мужские брюки засунуты в сапоги, на голове, низко на бровях — платок.
— Хороша, — усмехнулся Женька, тормозя кобылку. — Ты, часом, не побираться?
— Так ведь уборка, — смиренно ответила тетка. — Подвез бы? Все ноги отколотила.
Тетка умела просить. Женька помнит, как она выклянчила у него тот чертов комбикорм — ни дна ему ни покрышки! Как всучила за это паршивую Жучку — собачонку вредную и к хозяину непочтительную. Да еще и напоила! Да и посадила (- ненадолго. И ненарочно: напоила самогоном, а он подрался. – germiones_muzh.)!
«Зато я тебя не посажу!» — решил Женька.
— Лошадь не тянет! — ответил он тетке.
Тетка не разозлилась, не закричала, а только сиротски сказала:
— Все меня гонют...
— Бедная! — в тон ей поддакнул Женька. — Так тебе и надо! Садись! Чтоб ты лопнула!
Они поехали, и скоро в знойной дрожи возникли навесы на столбах, белые печи, цистерны, машины.
Девчата из школьной бригады готовились везти в поле обед. Они заворачивали в чистую бумагу хлеб, ложки. Повариха стояла и помешивала черпаком в котле. Подле нее горбилась на коленках Лешачиха, усердно раздувая огонь.
Женька, не показываясь на глаза матери, вырулил сивую кобылку прямо к воде.
Тетка неуверенно приблизилась к Лешачихе и спросила:
— Мне дело какое найдется?
Настасья Петровна поднялась с колеи, посмотрела и сказала:
— А у нас сегодня праздник.
— Да-а, — отвечала тетка, пряча драные локти, — замараешься — земля все-таки.
— Землей не замараешься, — сказала Настасья Петровна. Еще раз поглядела на теткин наряд и усмехнулась: — В каких таких дворцах ты выросла?
— Здесь я выросла! — своим всегдашним крикливым голосом ответила тетка. — И помогать я пришла! Совсем бесплатно!
— Спасибо тебе, — насмешливо поклонилась Лешачиха. — За все твои бесплатные дела низкий поклон.
Тетка замахала было руками, но повариха сказала:
— Помогай-ка. Только сперва я тебя одену. Пошли!
Она обрядила тетку в привычную для нее столовскую одежду, и на глазах у всех та превратилась вдруг в красивую, добротную, ладного покроя женщину. Только из-под белого халата торчали ржавые солдатские сапоги.
Нашли, однако, тапочки, тетка сунула в них ноги и уверенно встала к плите.
Тем временем Женька налил воду в бочку, сам накачался до веселого бульканья в животе и погнал сивку по жаре.

...Вечером Лешачиха вышла на дорогу встречать его. На обочине стояла круглая девушка и тоже смотрела в ту сторону, откуда должна приехать смена комбайнеров.
— Не видать? — сощурила Лешачиха зоркие глаза.
Чижик (- Таня. - germiones_muzh.) смутилась.
— Я никого не жду, — тихо сказала она.
Они сели за длинный стол. Загорелись фонари на столбах. Тетка явилась со стопкой мисок и начала ловко метать их по выскобленным доскам стола, по полированным сучкам. С веселым стуком легли ложки, на места встали солонки.
— А ловкая ты! — невольно залюбовалась Лешачиха.
— А ты думала! — откликнулась тетка. — Я и косила не хуже тебя! — Тетка скрестила на груди выбеленные водой руки: — Готово! Запускайте народ!
Вдали задымилась дорога.
— Едут! — вскочили девчонки из школьной бригады.
— Едут. — Лешачиха посмотрела на Татьяну и торопливо стала запихивать под платок седые космы.
Подкатила одинокая телега. На пустой бочке, неловко вытянув ногу, сидел Бабкин.
Он сполз с бочки и опустился тут же, возле копыт сивой кобылки.
— Водички бы...
Лешачиха подала ему запотевшую кружку, Бабкин выпил, отвалился на солому. Небо плыло, колыхалось над ним, в ушах рокотало.
Чижик присела рядом.
— Я тебя сегодня ждала, — сказала она, и Бабкин затаил дух. — Я хотела тебе сказать... Ну, я, наверно, и вправду балда... Ты на меня не обижайся, а?
Бабкин крепко зажмурился, и тотчас над ним прошелестело легкое, как вздох:
— Спишь?
— Нет, — ответил Бабкин. Видно, за день в глаза налетела колкая пыль: она щипала, резала, выжимала слезу.
Чижик охнула и зазвенела своими ядовито-пахучими склянками (- она медсестра. – germiones_muzh.). Бабкин поспешно сел и забеспокоился:
— Ничего мне не надо! Все прошло!
— Да ведь нога у тебя! Ох, какая же я!..
Бабкин заглянул в милые, в такие испуганные глаза и, отворачиваясь, закричал:
— Настасья Петровна! Тетя! Да налейте вы ей скорее борща! Самого жирного!
Счастливый Бабкин сам есть не стал, он лежал и слушал, как гремели миски, как отбивалась Чижик:
— Да куда мне столько! Я и так толстая!
Лешачиха в ответ напевала:
— Ты пухленькая, ты беленькая, вот и посуда тебе не меленькая.
Все засмеялись, улыбнулся и Бабкин. Потом на него, покачиваясь, стало наплывать солнечное поле. Летела из-под мотовила соломенная сверкающая пыль, шуршало зерно, падая в высокий, кузов машины…
(- знаете. Это далеко неидеал. Я вообще скорее монархист… Но я вам, суки, даже этого не уступлю. Ни-ког-да. – germiones_muzh.)

ВЛАДИСЛАВ ЛЕОНОВ «ХОЗЯИН МОРКОВНОГО ПОЛЯ»
Subscribe

  • сигнально-сторожевые устройства древности

    если индийский богатырь хотел на время "закрыть дорогу" для других, он втыкал копье и вешал на него свой плащ-камали. Прохожий-проезжий,…

  • - по боевым искусствам Индии

    коснемся воинских искусств Индии. Начнем с безоружных единоборств (хотя логичней было бы наоборот). С древних времен индусы практиковали эффективные…

  • НАСТОЯЩИЙ КРЕПКО ЗАВАРЕННЫЙ ЧАЙ

    настоящий чай умеет готовить только она. Процедура это долгая и порой занимает больше двух часов. Суть в том, чтобы дать чаю хорошо настояться.…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments