Top.Mail.Ru
? ?
 
 
09 August 2019 @ 11:56 pm
МИХАИЛ БОЙКОВ (? - 1961. советский журналист. узник.)  
УПРЯМЫЕ: №1. "МЕНЯ ЗАСТАВИЛИ!" (1936)

к концу 1936 года население Северного Кавказа переживало самые тяжелые времена за все годы существования советской власти. Жестокая лихорадка "ежовщины", трепавшая огромный Советский Союз, превратилась в безумную горячку в городах, селах и станицах далекого от Москвы Северо-кавказского края. В прошлом этот край часто бунтовал против большевиков и теперь его население было весьма ненадежным, настроенным по отношению к власти оппозиционно, но затаившим, до поры до времени, свои мысли и чувства.
Нарком внутренних дел Ежов, по приказу политбюро ЦК партии, начал очередную чистку государства от, так называемых, "неблагонадежных элементов", т. е. от людей опасных, ненадежных и просто нежелательных для советской власти теперь или могущих стать таковыми в будущем. Этих "элементов" оказалось слишком много. Под пули энкаведистов шли тысячи, а в тюрьмы и концлагери — миллионы людей (- у автора, писавшего книгу в пятидесятых годах в Аргентине, небыло доступа к статистике. - germiones_muzh.). Первые удары чистки обрушились на коммунистов, а последующие и на беспартийных.
Много "работы" в эти дни было у северо-кавказского управления НКВД. Следственный аппарат, состоявший из сотен специально подготовленных энкаведистов, не успевал допрашивать арестованных, а судам нехватало времени для разбора судебных дел. Каждую ночь, по городам и районам края, носилось множество тюремных автомобилей, называемых "черными вОронами".
Однажды ночью в таком "вороне" очутилась семья Гордеевых, колхозников из Красной слободки, близ города Пятигорска. Арестовали отца, мать, старшего сына с женой и младшего: 18-летнего юношу.
За день до ареста отец и старший сын были на колхозном собрании; Там обсуждался вопрос об увеличении плана сдачи колхозом зерна государству. Колхозникам нехватало хлеба для пропитания, люди голодали, но, под нажимом городского комитета партии, план кое-как выполнили. Надеялись, что после этого станут получать немного больше хлеба на трудодни, но получили… дополнительный план из Пятигорска…
Старик Гордеев выступил на собрании.
— Товарищи колхозники! — сказал он. — По-моему неправильно с нас берут дополнительный хлеб. Мы уже и так много сдали. По триста грамм зерна на трудодень получаем. Разве на это проживешь? Детишки в слободке голодуют, а хлебец наш на станции лежит под открытым небом. Гниет да прорастает. Власть, по-моему, нас, просто-напросто, грабит.
— Верно говорит батя, — поддержал сын. — Дневной грабеж получается. От дополнительного плана отказаться надобно.
Несколько колхозников присоединились к Гордеевым. Остальные, хотя и были, в большинстве, согласны с ними, но побоялись открыто стать на их сторону. Дополнительный план был "принят большинством голосов".
Семья Гордеевых, до этого, считалась в колхозе одной из лучших. Работала по-ударному и ни в чем против властей не была замечена. Несмотря на это, управление НКВД арестовало не только отца и сына, но и всех их близких и дальних родственников, а также и колхозников, подержавших на собрании "гордёевскую антисоветскую вылазку", как было написано в обвинительном заключении следствия.
Энкаведисты, в погоне за орденами, премиями и наградами, решили организовать крупный судебный процесс "врагов народа на колхозном фронте". Всех арестованных, в количестве 26 человек, обвинили в подготовке вооруженного восстания, вредительстве, шпионаже, измене родине, попытках террористических действий и тому подобных преступлениях. Конечно, колхозники наотрез отказались признать эти нелепые обвинения…
— Тогда, — прерывистым шепотом рассказывает мне Павел Гордеев, — меня отправили на большой конвейер. Это конвейер пыток… Его так называют потому, что одна пытка сменяется другой. Сперва пытает один теломеханик, потом другой, третий и так без конца. Меня били по спине, по груди, животу, рукам и ногам. Били плетью, ножкой от стула, шомполом, стальным метром, палкой с гвоздями. Жгли мою кожу раскаленными иголками, папиросами, паяльной лампой. Потом наливали мне в живот, через воронку во рту, воду и касторку целыми бутылками… Потом поставили на стойку… Больше месяца пытали…
— Что же дальше? — спрашиваю я (- в камере. Он такойже узник, только новичок. – germiones_muzh.) с содроганием и вместе с тем с болезненным любопытством.
— Дальше… я подписал то, что они требовали… И все наши подписали. Никто не выдержал конвейера…
"Врагов народа "судили открытым процессом в городе Ставрополе. Зал суда был переполнен. Подсудимые каялись в самых страшных преступлениях. Прокурор произносил громовую речь, требуя расстрела для них всех. По обыкновению молчали защитники. Репортеры строчили статьи в газеты.
Внешне все обстояло благополучно. Истерзанные тела жертв конвейера пыток были скрыты под одеждой, а по головам, лицам и кистям рук в НКВД предусмотрительно не бьют людей, "подготавливаемых к "открытым процессам".
Советское правосудие торжествовало. Но вдруг в зале суда зазвенел юношеский голос:
— Товарищи! Не верьте нам! Мы говорим неправду! Мы не виноваты!
Павел Гордеев вскочил со скамьи подсудимых, оттолкнул пытавшегося его удержать конвоира и подбежал к столу Судьи.
— Все это ложь! — заявил он, смотря ему прямо в глаза и указывая пальцем на папки со следственными делами.
Судья, знавший кое-что о "врагах народа", растерялся и смущенно спросил:
— Почему же… вы признались, гм… на следствии?
— Меня заставили! — ответил юноша.
— Кто?
— Следователи.
— Конвой! Выведите подсудимого! Он лжет. Компрометирует советские следственные органы, — вмешался прокурор.
— Я говорю правду. Меня били, пытали. Вот! Смотрите все!
С этими словами Павел разодрал свою рубашку. Клочья ее полетели в стороны. И перед всеми в зале обнажилась сплошная рана на груди и спине юноши.
— Снимайте одежу вы все! Пускай смотрят! — закричал он обращаясь к скамье подсудимых.
Повинуясь его крику, колхозники стали стягивать с себя куртки и рубахи. Зрелище было страшное. Зал глухо заволновался.
— Граждане! Судебное заседание, откладывается на неопределенное время, — объявил несколько оправившийся от неожиданности судья. — В этом деле мы разберемся и по всей строгости советских законов накажем виновных. Даю вам слово большевика. Спокойно расходитесь по домам… Для установления порядка мною будет вызван усиленный наряд милиции.
Народ, волнуясь и зло ворча, разошелся; подсудимых отправили в тюрьму…
— Нас больше не будут судить открыто, — шепчет Павел, тяжело дыша. — Энкаведисты мстят нам за то, что мы сорвали процесс… Замучают поодиночке. Недавно я узнал, что отец и старший брат умерли на допросе. Я в третий раз прохожу конвейер. У меня не требуют показаний. Просто пытают. Мучают… Умереть бы скорее…
Я слушаю и не верю. Поверить этому страшно. Крупная слеза ползет по его щеке и падает в гноящуюся язву на груди…

ЛЮДИ СОВЕТСКОЙ ТЮРЬМЫ