germiones_muzh (germiones_muzh) wrote,
germiones_muzh
germiones_muzh

Category:

рассказы старого медвежатника

не часто встретишь охотника, который взял на своем веку больше, ста медведей! А таким был в Чемале (- село. Это горный Алтай. – germiones_muzh.) старик Заиграев. И как-то вечером я отправился к нему.
Жена Заиграева — грузная старуха, черноглазая и глухая, долго не могла понять, зачем мне нужен ее Анеподист. Потом поняла, послала за мужем маленькую внучку:
— Тащи, тащи его! — низким голосом, по-мужски крикнула она девочке. — Тоже моду взял — в чайной лясы точить. А тут — гость. Так и скажи — гость!
Старуха сбросила платок с головы, раздула самовар старым сапогом, слазила в подполье и принесла большую лохань с медом.
— Пей пока, так-то не сиди! — произнесла она и привычным жестом повернула краник в самоваре, чтобы долить чайник (- заварочник. Он ставится сверху на самовар. – germiones_muzh.).
Кричать ей в ухо не хотелось, да и она не очень-то пыталась заводить разговор. Вот мы и сидели за столом молча, переглядывались и пили малиновый отвар с медом.
Скрипнула дверца в палисаднике, и в окне показался симпатичный дед — высокий и крепкий, лет семидесяти, с залысиной и небольшой белой бородой. Он шел по дорожке в громоздких охотничьих сапогах, влажных от дегтя, тяжело печатая следы на песке. У крыльца он одернул синюю, выцветшую косоворотку и басовито, густо откашлялся.
— С прибытием, дорогой товарищ! — сказал он у порога. — А кто — не знаю?! — и уставился на меня живыми и добрыми голубыми глазами. — Дело какое, просто к случаю, аль по охоте?
Я представился.
Анеподист Александрович легко отодвинул одной рукой табурет вместе со своей грузной старухой (- да. Силён. – germiones_muzh.), сел возле меня и расправил усы под крючковатым носом.
— Налей-ка, мать! — грохнул он так, что загудело в самоваре, и подал жене стакан. — Медку, медку! — потчевал он меня. — Его и медведи любят. Вот об них и поговорим.
Звери встречались Заиграеву разные: и очень крупные — двадцать четвертей (- старорусская мера длины: 17,78 см. – germiones_muzh.) от носа до хвоста, и помельче. И по окрасу не схожие: бывали черно-бурые, красно-бурые, совсем красные, как утка-варнавка (- огарь. Она скорее рыжая. - germiones_muzh.), и грязно-белые. Попадались черные муравьятники с белым ошейником и острым носом-бирюлькой (- губач чтоли? Незнал, что заходит на Алтай… - germiones_muzh.) и тупорылые бурые медведи.
Ранней весной и поздней осенью он находил их на солнцепешной стороне, где хорошо пригревало. Ходил за зверем так, чтобы ветер тянул от медведя, не то мишка учует и перевалится с удобной елани в кедрач. А кедрач вокруг Чемала местами сплошно-густой, особливо на тех горах, где никто ореха не бьет, шишек не собирает. И про то знал, что утром всегда ветер с гор валит, где холодно, а вечерами — с долины, где жарко. И еще один завет соблюдал: в пасмурный день за медведем не ходи — ветер не знает направления, крутит, к зверю не подступишься.
Отдуваясь и смахивая капли пота с лица, Анеподист Александрович начал свой первый рассказ.

ПУЛЯ НЕ ДУРА, ДА САМ НЕ ПЛОШАЙ
— Вышел я как-то из охотничьей избушки поутру. День был добрый, ясный. А потом словно туман пал и пошел ветер кружить. Пропала охота!
Только завернул, хотел к избушке подаваться, вроде слышу: мур, мур, мур! Медвежата! Ну, думаю, коли они без хозяйки, — и остерегаться нечего: возьму живыми.
Огляделся, ружье прислонил к кедре, стал мешок развязывать: медвежат хотел брать. А она-то, сама, и узорь меня. На дыбки поднялась, да ка-ак зарычит, ажно тайга раскололась!
Эх, двум смертям не бывать, одной не миновать, а в попятку — не годно. Ружьишко в плечо встачил, мушку накинул, стрельнул. Вздрогнула медведица, да на меня. Ой, пропал, думаю; не душевредно вдарил! А что пуля еще есть, в другом стволе, так и не вспомнил — отшибло память начисто!
Подскочила она к колодине, где я хоронился, опять встала на задние лапы, да: — Аааа!.. — Страсть! И я тоже — Аааа! Стоим, кричим, руками размахиваем. К лицу ли мне это? Характар спортишь, кажного куста бояться будешь.
Одумался кой-как, выхватил кинжал, помню — еще на палец попробовал: что твоя бритва!
(- тут только один удар: под «бабью пазуху». Если нет – сломает вдоль, поперек и опять вдоль. Сила медведя ужасная. – germiones_muzh.)
Медведица кричит, а ближе не подступает. Зверь, зверь, а бережется, видит, что со страху не повалился.
Вдруг покачнулась она, и — хлесть! Встала и наново — хлесть. «Пуля дОлит», — думаю, а сам кричу, да так тяжко, что в груди забулькало.
И правда: начала пуля долить ее. Пошла она, шатаясь, да так и скрылась в кедраче. Вспомнил я тут про пулю, прыгнул через колодину и скореича за медведицей. Да нечто догонишь!
Гляжу — медвежата! Три! Сидят себе по-собачьи, жмутся. Думаю: некогда мне за медведицей, неровен час и на самого нарвусь, на косолапого, а какой я нынче стрелок? Да и от тумана такая темень в тайге, не угадаешь, откуда он навалится.
Схватил медвежат, запихнул в две сумы, и — к избушке. А медведицу через два дня нашел: не угодила ей пуля в сердце, а все-таки издолила. Почти двадцать четвертей шкура была!..
…За разговором мы опорожнили самовар.
Стало темнеть, но я еще не хотел уходить. Тогда старуха начала громко позевывать, давая понять непрошенному гостю, что пора и честь знать!
Пришлось встать и откланяться.
Анеподист Александрович пошел провожать меня и сказал:
— Может посидим под кедрой? Старуха пускай ложится, а мне спать неохота, да я только и в разговор вошел.
Мы сели под кедром, прямо против дома, на взгорке, откуда хорошо была слышна ночная Катунь, и Заиграев начал свой второй рассказ.

МЕДВЕДЬ И КЕДРОВЫЕ ОРЕХИ
— Кедра-то не каждый год орехи приносит. Вот и ходишь, ходишь по тайге, пока на урожайное дерево не наскочишь.
А медведь, он поболе нашего в кедраче шатается и всегда знает, где шишки брать. И кедру выбирает наилучшую. Иди за ним следом — не промахнешься, наберешь семян самых добрых.
Бывает, и увидишь к случаю: сидит медведь на сучьях, сделает там себе как стол, крутит шишку в лапах по-беличьи и знай себе пощелкивает.
Как-то пошли мы с братом перед зимой орехи бить. И ружья прихватили. Да была еще у меня толстая палка: по горам-то лазить, ладно на нее опираться.
Нашли кедру, где медведь шишку лущил и нам оставил — по хорошей суме набрали. Стали домой собираться, глядим — под кедрой большая плита из камня. Брат-то на нее и вылез, а под ней — берлога!
Стронули мы зверя негаданно, и так шустро он по тайге пошел, что мы и ружей с плеч не скинули.
Прошли версты две, лежит колодина, а под ней — дыра. Нагнулся я в ту дыру заглянуть, а там — медведь! Выскочил, пахнул на меня жаром, заорал на лихой мат. А я и того пуще!
Хорошо, что палка была добрая. Стал я ею отбиваться, у зверя башка зазвенела. Кинулся он от меня в черемошник, что хмелем обвился от корня до маковки, запутался там, как в сетях: скочит, да упадет, упадет — опять скочит. Стрельнул — показалась кровь на левой лопатке. А все же проскочил зверь и пошел в гору, как козел. Брат вдарил, да мимо.
Полезли мы за ним, а он — от нас. А не подает виду, хоронится, слышим только — по кустам шумит. И мы из сил вышли: орехи плечи пооттянули (- насыпали небось в сидоры по полтора пуда. Чалдоны хозяйственные! - germiones_muzh.).
Все же взяли мы того медведя, с собаками, на третий день. Он по дороге две берлоги копал, да ни в одну не залег. Потом вдруг пропал, как на ераплане улетел: и следов нет. Что за диво? Хорошо, собаки разобрались. Он от нас завернул по кругу назад да своим же следом и пятился. Хитрец!..
…Я ушел. Но мы условились встретиться рано утром и пройтись километров шесть вверх по Чемалу, до реки Кубы, где любил рыбачить Заиграев, когда жив был его брат — верный спутник в долгих скитаниях по тайге.
Анеподист Александрович разбудил меня до рассвета:
— Здорово ночевали!
И мы дошли до Кубы, когда солнце еще не скрывалось за горой, и по дороге щёлкали кедровые орехи: старик захватил их с собой.
— Орешки — это наш «сибирский разговор», — как у вас подсолнухи. Кинул в рот, сгрыз, плюнул, вот и путь короче, — пошутил он.
На Кубе я ловил хариусов, а Заиграев — кузнечиков для моего крючка и собирал рыбу в сумку. Потом разжег костер у дороги, под старой, сгорбленной березой, сварил уху.
— Горячо сыро не живет! — сказал он, вытаскивая из котелка крутобокого хариуса за побелевший хвост.
После ухи мы улеглись в тени березы и закурили. И старик вспомнил, как лет тридцать назад где-то в этих же местах он впервые задумался, по каким таким законам живет медвежья семья?!
— Вот так же, почитай, ловили мы с братом рыбу, и подглядел я, что не больно-то сладко у медведей, хоть они и смышленые звери. И, к примеру, волк и лисица больше по правде живут.
— Не понимаю, Анеподист Александрович.
— А что ж тут непонятного? Медведица детей бережет. За няньку при малышах пестун ходит, что родился по прежнему году. А отец-шатун, мало что о семье не заботится, так еще за своими же детьми охотится (- да. Медведи едят медвежат. – germiones_muzh.). Не медведь, а сущая свинья!
Я усомнился.
— Вот те крест! — побожился старик и начал свой третий рассказ.

МИШКИНА СЕМЬЯ
— Рыбачили мы с братом, глядь, на такой вот корявой березе два медвежонка сидят. В обнимку. Ноги свесили, посмотрят друг на друга и — бирюлька к бирюльке: обнюхиваются, целуются.
Вдруг из кустов вылез большой зверь и воровским манером — боком, боком — прямо к ним. Брат и говорит:
— Это нянька, пестун.
— Нет, — говорю, — зачем пестуну красться? Он при семье свободно ходит, хоть и не дает ему медведица играть с маленькими. И не так он велик. А этот крадется: башкой крутит, принюхивается, идет к березе тихо, будто мышонок. Сразу видать, что за чужим пришел.
Да! Увидал медведь, что медведица ушла за кедру, подскочил к березе и притаился: ждет, когда маленькие с дерева слезут. Стоит, морду кверху задрал и уже облизывается. Мы его спугнули. Брат и сказал мне:
— И чего ты, Анеподист, распалился на этого медведя, может он и не хотел медвежатами позавтракать, может он просто поиграть хотел?
— Нет, — говорю, — черта с два! Крадучись на игру не ходят! Да и самой природой, видать, установлено, что должна самка с медвежатами жить отдельно. В круглой-то башке у медведя насчет малышей никакого понятия нет. Верно, верно!
В другой раз крался за семьей белый медведь, а точнее сказать, грязно-белый, будто в опилках обвалялся.
Заметила его медведица, шибко осерчала, рявкнула на всю тайгу, и он убежал в гору. Там круг сделал, и опять на то же место. Медведица замырчала, снова прогнала его, а детям словно бы шепнула, чтоб они остерегались.
Залезли маленькие на дерево, да видно соскучились, и стали спускаться. Дурачки, конечно, несмышленые, а слезают с опаской, по сторонам озираются и вниз глядят, где, значит, лучше место, чтоб на землю встать.
Только сиганули в траву, а медведь-то белый и подскочил, да и схватил одного медвежонка за ляжку. Заверещал маленький, как зайчишка. Тут мамаша-то и налетела. Клок шерсти вырвала у злодея на загривке и такую оплеуху дала, что тот — кубырем! И пошел ногами взбрыкивать, и все — в гору, все — в гору: синяки лечить, раны зализывать...
…Мы встречались ежедневно, и последний вечер, такой короткий и прохладный, провели на обомшелой гранитной скале, на Стрелке, где Чемал сливается с Катунью.
Солнце садилось, и на отрогах двугорбой горы Верблюд догорали его лучи, янтарные и розовые, обещая завтра погожий день.
Старику Заиграеву, когда он впервые пришел сюда, полюбилась эта синяя, в соснах, высокая каменная Стрелка. Тут жили белки, в завалах сосняка и кедров бегали шустрые, осторожные соболи. И медведи ложились в берлоги у самой Верблюд-горы, и дикие козы ходили большими стадами. А осенью раздавался над Стрелкой трубный зов ревущего марала.
Я уже видел старые пещеры в солончаках горы Верблюд. Их вылизали языками (горные – miones_muzh.) козлы и маралы. Тысячи, а может быть и миллионы копытных сотни лет приходили туда в жаркие дни лизать соль. И такие понаделали пещеры, хоть табун коней заводи. Я шел с факелом, свет дрожал, крупинки соли искрились, как снежинки, на солнце. Летучие мыши висели вниз головами, в расщелинах скал слышался какой-то писк. Меня обдавало холодом, было таинственно и даже страшно.
Белок и маралов, соболей и медведей давно нет возле Чемала: от шума машин, электрического света, от людей ушли они в глухую тайгу. А козлы остались.
По Катуни, чуть ниже Чемала, им очень удобно было переходить осенью с левого берега на правый, к сочным горным пастбищам. Козлы двигались из века в век проторенными тропами, и этим пользовались охотники. Они делали загородки на путях перехода, и воинственный клич «Элекмонар! Козлы в загородке!» был сигналом к началу охоты. Алтайские охотники — анчи — устремлялись в загоны и ловили козлов, попавших в плен. Теперь загородки не делают, но охота ведется. И в память о ней поселок невдалеке от Чемала называется Элекмонар, а по-русски: козлы в загородке... Вспомнив об этой охоте, Заиграев задумчиво произнес:
— А кому расскажешь, что я видел в этих краях за свои семьдесят пять лет? История же учительная! Охотиться начал, так ходил в тайгу с допотопным ружьем — с шомполкой (- капсюльное ружье, заряжалось с дула. – germiones_muzh.). Патронов не было, порох, пули и пистоны таскал в баклажках на поясе. Сыпешь порох в ствол, а тут — дождь, с деревьев — капель. Одна морока! Потом берданкой разжился, с одним стволом, затвор как у винтовки. И уж, почитай, после революции двустволки появились, тульские. Это — по ружейной части, так — просто для памяти. Да! Пришел в Чемал по бездорожью, узкой охотничьей тропкой. Сляпал избенку. Нас было таких, как я, человек шесть: вот и весь поселок! Сидели с лучиной, потом уж керосин-то появился. А теперь чиркнул выключателем — и свет горит, и радио говорит!
— В санатории ребятишки, вот бы и рассказывали им про старину, — заметил я.
— Бывает, захожу к ним. Только чудно им, что такой чалдон на свете живет, что и лучину жег, и из шомполки палил. А я им свое: было, говорю, охотничье кочевье, а теперь?
— Что — теперь?
— Город!
— Да какой же ваш Чемал город! — удивился я.
— Ну, ладно, городок, — поправился старик. — И дороги, как у вас, в Москве, только таких вот сосен да этих скал, и, конечно, рек таких, как Катунь, ээ-э! у вас нет! Это все же Алтай!
Старик замолчал и вздохнул.
— Взгрустнулось? — спросил я.
— Да. Был и я, что медведь, а теперь совсем уездился. И в новом дому живу, и достаток хороший, а по ночам ворочаюсь да вздыхаю. На охоту второй год не хожу: и вижу плохо, и слышу слабо. В горах стало меня эхо обманывать. Вышел как-то с ружьишком, слышу, будто медвежата скворчат. А слух — кругом, потому что отдает от скал. Раньше бы чутьем взял, а теперь — не то! Постоял, постоял, послушал, а куда идти — понять не могу. Эх, и досада! Даже слезу смахнул с горя: значит, чужой я стал в тайге! И поплелся к своей глухой старухе чай пить. Вот дела!
Стало и мне невесело от таких слов, и хотел я успокоить старика, но он опередил меня:
— А жить хочу, так и словами того не выскажешь! И с ружьишком бы за Катунь, деньков на десять, сердце потешить, с медведем побороться. Ведь, за него теперь деньги платят, как у вас за волка. Завалил косолапого, получай триста рублев! Вон Мишка Панин, из колхоза «Уважай», недалече отсюда по Чемалу, в прошлом году двадцать пять штук взял! И в этом году — уже тринадцать. Богатей! И сколько колхозного скота от зверей спас. А я? Что я? За штат вышел. Горько мне это!
Старик жалел себя вслух, и, вероятно, не было бы конца этим жалобам, но услыхал песню и приободрился...
Пели ее туристы, что стояли лагерем на зеленом мысу, где Чемал сливается с Катунью, против нашей Стрелки.
Старик встал и слушал, прислонив ладонь к уху. Песня была смешная:
...Туристу море по колено!
Турист всегда рубать готов,
Хоть будет сварено полено!

Молодые голоса пели складно, весело, с задором. Завтра с этой песней тронется в путь еще одна группа туристов. И пойдет она в Артыбаш — через высокие Каракольские озера.
— Будь я годов на пять помоложе, как бы славно прошелся с ребятами через горы, снега и тайгу к тому золотому, Телецкому озеру!.. Постой!.. И, пожалуй, пройдусь, дай только травку найти.
— Какую травку?
— Слух у нас прошел, будто нашли в алтайских горах травку. И много силы дает она человеку. (- женьшень. – germiones_muzh.) Старики от нее, говорят, как козлы, по горам прыгают. Вот бы попользоваться. Ты-то, к примеру, знаешь?..

ВЛАДИМИР АРХАНГЕЛЬСКИЙ (1906 - 1975. писатель и рыболов)
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments