germiones_muzh (germiones_muzh) wrote,
germiones_muzh
germiones_muzh

Categories:

камичин - и индейцы (Мексика, 1930-е)

в лесу кедр, смоковница, секвойя, кирказон, сейба, венадильо, терпентиновое и черное дерево. Тысячи масляничных пальм. Многие загнивают. Самый привлекательный вид у папельо — цветистого, крепкого дерева, имеющего высокую крону правильной формы.
Мы шли через заросли напрямик, стремясь выйти к Месалтитану. Рамона там никто не знает. Там мы сможем наконец свободно вздохнуть и немного подработать. В тени двух фиговых пальм Рамон неожиданно остановил лошадь и вытащил нож. Со злобной гримасой он наотмашь рубанул побеги камичина, росшего среди травы и уже охватившего ствол дерева. Потом как ни в чем не бывало продолжал путь. Я еще раз отметил про себя, что Рамон великодушен и готов прийти на помощь всем обиженным.
Камичин растет около пальмы, нежно прикасаясь к ней, любовно обвивая ее. Это — настоящий империалист. Постепенно он овладевает ею, обволакивая густой сетью побегов. Покорив ее, сжимает, высасывает из нее все соки и, опираясь на желтые, поблекшие ветви, поднимается еще выше, становясь все величественнее. (- многорукий, сука, как Кремль! А вежливый, как Путин. – germiones_muzh.)
Это хорошо знает сельва. И она, словно негодуя, поскрипывает стволами деревьев. Есть нечто странное в движении ветвей возле того места, где произошла трагедия. Слабые ветви испуганы, дрожат, как бы собираясь бежать, сильные протестуют энергичным покачиванием, будто желая вмешаться. (- либеральная общественность. - germiones_muzh.) И даже животные замедляют осторожный шаг, проклинают коварного победителя и царапают его ствол. (- правозашшытники, ёптить! - germiones_muzh.)
Люди, понимающие ход таинственной и яростной борьбы сельвы, наблюдают ее и потом рассказывают о ней другим.
Крестьяне знают о лесной жизни очень много, хотя не умеют читать.
Кажется, Рамон перелистал до последней страницы всю книгу леса: от древовидных папоротников, похожих на подвижных змей, до маленьких хвойных растений со спирально расположенными иглами, от густой кроны до еще не развившегося листка. Он гордится тем, что, установив раз навсегда запутанную номенклатуру растений, может придерживаться ее, не сбиваясь. Рамону не нужно смотреть на небо; органически присущее ему чувство ориентации ведет нас по правильному пути под сплошным лиственным шатром. Его мачете прокладывает нам путь к берегам Большой Лагуны, где обитают белые цапли. Около Пасо-де-Батанга брод Ремудас. Мы въезжаем в воду. Волны плещутся о крупы коней; иногда приходится плыть рядом с тяжело дышащей лошадью.
Но вот и Месалтитан — небольшой остров. Красные крыши домов горят в лучах заходящего солнца. Колокольня приходской церкви — центр деревни, окруженной со всех сторон водой. Возле колокольни четыре высокие пальмы. Они словно поддерживают тучу, готовую разразиться проливным дождем. От каждого дома к живописной лагуне сбегают изгороди, которыми обнесены лодочные пристани и небольшие участки земли для домашней птицы. На изгородях натянуты для просушки сети и одежда рыбаков. Во дворах кучи устричных раковин. А в лодках дети, они пробуют свои силы. Со временем они будут превосходно владеть веслами и острогами.
Выходим на берег. Лошади, встряхиваясь, обдают нас тысячами брызг. Мы на центральной площади деревни, от которой радиально, как спицы колеса, расходятся улицы. Жители деревни вышли взглянуть на нас. Мы идем по улице мокрые, растрепанные. Индейцы смотрят недоверчиво и подозрительно. На нашу просьбу показать, где находится постоялый двор, нам отвечают лишь молчаливым жестом. Наконец мы разыскали его, но там нам устроили допрос:
— Откуда вы?
— Из Сентиспака.
— Куда направляетесь?
— Хотим остаться здесь…
На нас смотрели с нескрываемой враждебностью, пока мы с жадностью поглощали соус из кукурузы и свежих креветок — татиуиль и пирожки из кукурузной муки. Когда мы отправились искать пастбище для лошадей, к нам подошел высокий, худой и надменный индеец:
— Зачем вы приехали сюда?
— Хотим работать.
— Где?
— Где угодно.
— Откуда приехали?
— Из Сентиспака.
— Зачем же выбрали такую дорогу?
Вот тут мы и запутались. Так и не смогли объяснить, почему направлялись через брод Ремудас. Индеец убедился в справедливости своих подозрений и ушел.
Вечером, когда мы чистили коней, появилась хозяйка постоялого двора и тоже стала нас расспрашивать. Она задала столько вопросов, сколько пришло ей в голову, и на каждый из них мы должны были дать исчерпывающий ответ. Но наши объяснения не удовлетворили ее. С сомнением хозяйка покачала головой. Наконец она заявила, что нам необходимо рассказать о себе все деревенскому старосте, чтобы попросить позволения остаться в деревне.
Староста — совершенно высохший бронзовый старик с редкой седой бородой (- у индейцев она плохо растет. – germiones_muzh.). Его дрожащая рука сжимала символ власти — небольшую палочку с черной кисточкой на конце. Старосте стоило лишь показать эту палочку, чтобы прекратить любую ссору среди индейцев. Этот человек, видимо, сама справедливость — недаром природа позволила ему жить так долго. После его смерти преемником будет старейший из индейцев. Староста испытующе смотрел на нас. Он был одет в парусиновые сапоги, теплые войлочные штаны и серую, расстегнутую на животе рубашку. Большой красный платок прикрывал седины. Староста выслушал нас очень внимательно, затем холодно произнес:
— Что ж, я поговорю с остальными.
— А нам что делать?
— Ждать до восхода солнца.
Мы провели ночь на брезентовых походных кроватях. Спали каменным сном. Рамон проснулся первым. Его, так же как и меня, мучила неопределенность нашего положения. Рано утром мы вышли задать лошадям корм. Хозяйка все время наблюдала за нами: и когда мы были в коррале, и когда подавала на стол скудный крестьянский завтрак — хлеб (- лепешки. Эт нетак уж плохо. – germiones_muzh.) и черный кофе.
С рассветом мы отправились на площадь. Индейцы уже были там. Хмурые, настороженные, закутанные в серые сарапэ (- шаль-одеяло. Такую носил, если помните, Клинт Иствуд в роли Блондинчика из «Хорошего, плохого, злого». – germiones_muzh.). Мужчины и женщины сидели на бревнах, на скамейках или просто на корточках среди чудесных кустов роз. Они обступили нас, и мы почувствовали себя обвиняемыми. Похоже, что некоторым уже известно наше желание остаться в деревне. Нас внимательно рассматривали, так, словно измеряли рулеткой со всех сторон. Четыреста некогда обманутых, чудом уцелевших людей в полнейшей тишине пристально смотрели в наши побледневшие лица. Мы ощущали уколы их взглядов, стремящихся проникнуть в самую душу. Какой-то стыд, таящийся в глубине сознания, заставил опустить глаза в землю. Это был стыд от того, что мы родились на свет белыми, стыд за кровное родство с Нуньо де Гусманом (- конкистадор. ок.1490 – 1558. Так угнетал индейцев, что рассорился со всеми епископами, которые ему сказали: ты чё творишь? - и услали обратно в Испанию. – germiones_muzh.), уничтожившим эти племена. Этот стыд запрятан глубоко внутри нас и не зависит от нашего сознания, он нас гнетет, ранит наши сердца и заставляет дрожать от напряжения, как сотая корзина солончаковой земли, принесенная нами на окровавленной спине.
Индейцы перешептывались, делая скупые и многозначительные жесты. В центре, как святой, сидел староста со своим символом правосудия в руках. Иногда наши взоры обращались к нему. В тишине одна из старух резким, напоминающим крик птицы голосом начала рассказывать самую грустную историю сельвы:
— Однажды попугай проглотил черные семена камичина. Полетел и, задержавшись возле тенистых пальм, испачкал их своим пометом. А после дождя из помета выросло стройное растение — камичин. Оно попросило разрешения жить в тени сейбы, и ему позволили. Там распустились первые его побеги. Затем камичин притворился, что хочет приласкать сейбу, и глупое дерево позволило ему это сделать. Постепенно камичин крепко-накрепко опутал ее ветви, и эти объятия задушили сейбу.
Так погибло цветущее дерево…
Наступила небольшая пауза. Вдруг индейцы, сидевшие возле судьи, встали и произнесли глухими голосами:
— Камичин! Камичин!
— Камичин! Камичин!
И они один за другим все стали подниматься и уходить, произнося роковые слова:
— Камичин! Камичин!
Так нас изгнали. Так заявили нам, что мы должны уходить навсегда, потому что мы той расы, которая их обманула, эксплуатировала, обласкала вначале, чтобы задушить потом, расы, о которой они думают с ненавистью.
А мы остались на площади одни, ни в чем не повинные, растерянно поглядывая друг на друга.

МИГЕЛЬ АНХЕЛЬ МЕНЕНДЕС (1904 - 1982. мексиканец, поэт, писатель и общественный деятель). "НАЙЯР"
Tags: сельва
Subscribe

  • как надо встречать бога грома

    БОГ ГРОМА матушка Ван Цун-цзяня из Бочжоу сидела в комнате, когда потемнело и начался мелкий дождь. Она увидела Бога Грома с молотом, который…

  • способности сиамского льва

    ЛЕВ из Сиама везли в качестве дани льва и повсюду, где была остановка, их окружала стеной толпа зевак. Своим видом лев разительно отличался от того,…

  • академик Тянь-ба - и старуха с улицы (III в. до н.э.)

    Ай-цзы рассказывал: В академии Цзися (самая знаменитая академия древнего Китая. Основана в 318 г. до н.э. в Линьцзы. - germiones_muzh.) живёт…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments