germiones_muzh (germiones_muzh) wrote,
germiones_muzh
germiones_muzh

Category:

ЗА ЦАРЕВИЧА. ТРИ ВЕНЦА (повесть о смутном времени. 1603). - XL серия

Глава сороковая
БАННИТ
триста лет тому назад даже столичные города в ночную пору погружались в мирный сон, и разве какой-нибудь запоздалый гуляка недопетой песней нарушал порой всеобщую тишину. Краков в описываемое время, несмотря на ряд дневных празднеств в честь московского царевича, не составлял в этом отношении исключения. Такое безлюдье, как и полное отсутствие уличных фонарей, значительно облегчало Курбскому его отважную попытку выкрасть сестру свою из дома матери. Природа на этот раз ему также благоприятствовала: ночь выдалась безлунная и довольно бурная. Ветер бушевал по крутым черепичным кровлям, стучал ставнями, завывал в печных трубах.
Часы на городской ратуше только что пробили полночь, когда к зданию, где временно поселилась старая княгиня Крупская, легкой рысцой подъехали трое всадников: Курбский с парубком-стремянным и Балцер Зидек. Последний сидел на дамском седле, предназначавшемся для княжны Марины. К дому прилегала высокая каменная ограда. По указанию шута, все трое остановились около того места ограды, где, по ту сторону ее, должна была быть приставлена старухой-мамкой княжны лестница. Прямо с хребта коня Балцер Зидек с обычной своей кошачьей ловкостью прыгнул на ограду. Курбский, бросив повод свой стремянному, без затруднения, благодаря своему росту, взлез туда же. Лестница, действительно, оказалась на месте. Оба спустились в сад. Балцер Зидек тихонько окликнул старуху.
-- Здесь, пане! -- послышался сквозь непроглядный мрак старческий женский голос. -- А ясновельможный князь тоже с вами?
-- Я здесь, -- отвечал за себя Курбский. -- А княжна что же?
-- Простите, ваша княжеская милость; но сестрицу вашу опять словно раздумье взяло: желала бы вперед еще перемолвиться с вами.
-- Гм... Да где же она?
-- Тут сейчас в доме: в сад выйти поопасилась. Дайте ручку, я проведу вас. Ишь ты, темень-то какая!
Курбский доверчиво взял протянутую ему руку и побрел за старухой шаг за шагом, как слепец за вожаком.
-- Тут, ваша милость, крылечко, -- предварила старуха, -- не оступитесь: пять ступенек.
Курбский стал подниматься на крыльцо, отсчитал пять ступенек -- и чуть не растянулся, запнувшись ногой о веревку, протянутую поперек крыльца, на четверть аршина от полу. В тот же миг несколько рук схватили его, рванули разом назад с крыльца и повалили навзничь.
-- Поймали вора! -- крикнуло несколько мужских голосов.
-- Измена, князь! Спасайтесь! -- донесся со стороны приставной лестницы голос Балцера Зидека.
Поверженный наземь Курбский не имел возможности вынуть из ножен саблю и отбивался как мог кулаками. Болезненные крики и крепкая брань нападавших свидетельствовали, что те его еще не совсем осилили. Тут блеснул свет, и Курбский разглядел вокруг себя человек пять-шесть дюжих хлопцев, а на крыльце, с шандалом (- подсвечник. – germiones_muzh.) в приподнятой руке, брата своего Николая. Свет значительно облегчил первым задачу, и в конце концов молодой князь оказался-таки скрученным по рукам и ногам, а рот ему был заткнут платком.
-- Несите его за мною, -- коротко приказал Николай Крупский, и хлопцы подхватили на руки младшего брата и внесли его в дом.
Рядом комнат он был пронесен в отдаленный покой с решетчатыми окнами и, по-прежнему связанный, посажен тут на стул. Выслав слуг, старший брат освободил младшему брату рот от платка и самому себе пододвинул также стул.
-- Теперь мы можем на досуге, без свидетелей, потолковать с тобою, -- сказал он. -- Рук и ног я тебе не развязываю, покуда мы на чем-нибудь не сладим.
Младшему брату стоило немалого усилия над собою, чтобы вернуть себе требуемое хладнокровие.
-- Что же тебе от меня нужно? -- спросил он.
-- Мне в тебе, поверь, нужды никакой нет. Тебя же я могу спросить: зачем к нам пожаловал, да еще в такую пору, таким воровским порядком.
-- Тебе, брат Николай, спрашивать нечего: сам же устроил облаву на брата, как на дикого зверя.
-- Да, доведался я, что злоумышленники собираются войти ночью в дом наш; называли мне и имя князя Курбского, но ум мой отказывался верить, чтобы тот Курбский был родной брат мой.
-- Напротив, ты должен был вперед знать, что я не дам в обиду сестры, коли ты, старший брат ее, заместо того, чтобы быть ее первым защитником, стал ее первым злодеем.
-- Ладно! -- перебил тот, нетерпеливо срываясь со стула. -- Тебя, я вижу, не образумишь. Скажу тебе вот что: ты – баннит (- лишенец прав, изгнанник. – germiones_muzh.); банниция с тебя еще не снята, а ты не только самовольно явился в столицу королевскую, но в ночную пору еще в чужой дом залез. Ежели отдать тебя в руки судей, то ведаешь ли, что ждет тебя?
-- Смертная казнь, надо полагать, буде царевич не вступится.
-- Смертная казнь, да! А вступится ли твой названный царевич -- еще бабушка надвое сказала.
-- Ну, и отдавай меня на позорную казнь, коли честь Курбских тебе не дорога!
-- Честь наша родовая мне, может, вдвое, вдесятеро дороже, чем тебе, бездомному бродяге, которому все равно терять на свете нечего. Но правда твоя: позорить из-за тебя наше славное имя мне не пристало. И потому вот тебе мой сказ: ты даешь мне грамотку с рукоприкладством, что на веки вечные отрекаешься от всех прав на отцовское наследство и николи впредь поперек пути нашего не станешь; я же умолчу о твоем злодейском умысле и развяжу тебя; ступай на все четыре стороны.
Курбский задумался на минуту: попытаться ли еще усовестить брата не нудить сестры идти в монастырь, а дать ей быть счастливой с милым человеком? Да нет, брат Николай не таков; уступки от него не жди!
-- Дело мое проиграно, -- промолвил он вслух, -- я сдаюсь. Но подписки тебе я никакой не выдам: как доселе я не искал твоего наследия, так же точно обойдусь без него и впредь.
-- На бумаге, брат, такое обещание все вернее.
Желчь поднялась в Курбском. Молодое самолюбие его восстало против дачи письменного документа, который обличал бы оказанное ему недоверие. Но при движении, которое он сделал тут, связывавшие его веревки больно врезались в его тело и напомнили ему, что он во власти брата. Благоразумие заставляло его уступить.
-- Ты дашь мне, однако, переговорить сперва с сестрою? -- спросил он.
-- Нет, не дам.
-- Ты отказываешь мне в такой малости!
-- Коли это, по-твоему, малость, то тебе ничего не стоит от нее отказаться.
-- А без того я не выдам расписки!
-- Не выдашь? Твое дело, -- холодно проговорил старший брат и взял со стола карандаш (- в ту эпоху карандаши представляли собой свинцовый грифель. – germiones_muzh.). -- До утра оставляю тебе сроку. Надумаешься -- ладно; не надумаешься, будешь стоять на своем -- готовься идти прямо в острог, а оттуда на лобное место.
Дверь стукнула, замок щелкнул; со связанными руками и ногами герой наш очутился в темноте.
Сестра, быть может, еще ничего не знает и считает его за вероломного хвастуна! Он осыпал себя упреками за слишком большую доверчивость к пройдохе-шуту, который явно продал его.
Под утро, когда стало немного уже светать, Курбский забылся. Вдруг кто-то тронул его за плечо. Он открыл глаза: перед ним стояла высокая женская фигура в белом. Из-под блонд ночного чепца на него озабоченно строго глядело бледное, морщинистое лицо, обрамленное седыми буклями. Как она за пять лет осунулась, постарела! Он рванулся навстречу к ней.
-- Мама! Вы ли это?
Княгиня отступила и приложила палец к губам.
-- Тс! Николай не знает, что я взяла у него ключи... Она пристально заглядывала в его лицо, настолько освещенное из окна полусветом утренних сумерек, что она могла убедиться в юношеской свежести и красоте сына. Луч материнской гордости сверкнул в ее взоре. Но она тотчас же поборола нахлынувшее на нее доброе человеческое чувство, отошла к окну и, не оборачиваясь, заговорила:
-- Ты, несчастный, стало быть, все еще не хочешь отказаться от отцовского наследия, хотя утратил уже на него всякое право?
-- Я давно от него отказался, мама! -- уверил сын.
-- Так ли? А зачем же ты не хочешь дать подписки?
-- Как это для меня ни унизительно, я все-таки дал бы ее, лишь бы раньше того мне можно было объясниться с сестрой Мариной.
-- Да для чего тебе это? Чтобы сбить ее с толку?
-- Не с толку сбить, а услышать из собственных ее уст, что она не серчает на меня за мою оплошность...
-- И что она по своей охоте идет в монастырь?
-- Этого-то я от нее не услышу.
-- А я говорю тебе, что сама она того пожелала...
-- Простите мама; но мне хорошо известно, что вы с Николаем ее неволите.
Княгиня с живостью повернулась от окна и сделала несколько шагов к сыну.
-- Ты смеешь не верить!
-- Самому мне очень прискорбно, но что же делать, мама, коли веры к вам уже нету?
-- Не смей называть меня мамой, негодяй! Ты -- баннит, и княгиня Крупская баннита не может признавать своим сыном.
Курбский закусил губу и потупил взор, как бы для того, чтобы, против его воли, ни одной жалобы, ни одного укора уже не вырвалось у него, ни один взгляд не выдал этой чужой ему теперь, бессердечной и гордой женщине, что у него на душе.
-- Ты что ж это, негодник, и отвечать мне, взглянуть на меня не хочешь? -- помолчав, все более ожесточаясь, проговорила княгиня.
Ответа не было.
-- А! Уже мальчишкой ты был нестерпимо упрям и зол, а теперь всякую совесть потерял? Баннит! Вот уж, погоди, нынче же мы выдадим тебя...
Баннит только повел плечом, как бы говоря: "ваша воля!" Мать постояла еще минуту; потом, не промолвив уже ни слова, в сердцах вышла вон.
Прошло около часу времени. Снова щелкнул замок, и на пороге показалась княжна Марина. Черты ее были страдальчески возбуждены, в глазах стояли слезы, губы беззвучно шевелились, но по движению их Курбский понял слова: "Ах, брат, брат!"
-- Мама все же пустила тебя ко мне? -- спросил он.
Сестра сделала утвердительный знак головою и, казалось, ждала, чтобы он начал.
-- Я кругом виноват перед тобою, дорогая сестрица, -- заговорил он, -- мне стыдно в глаза тебе глядеть...
-- Так лучше... -- глухо, чуть слышно пробормотала она. -- Без родительского благословения все равно не быть счастью на земле. А мама прокляла бы меня. В иноческой келье я найду если не счастье, то покой душевный.
-- Ты, Марина, так еще молода: тебе ей-Богу же грешно похоронить себя...
-- Не искушай! -- умоляющим тоном прервала княжна. -- Я буду молиться весь век свой за маму, за тебя.
Тщетно брат пытался еще поколебать ее решимость; молодая девушка не горячилась, не сердилась, но дух и воля ее словно совсем были сломлены; она окончательно уже отрешилась от здешнего мира.
-- Ну, что я говорила тебе, Михал? -- послышался около них строгий голос матери, которая незаметно вошла к ним. -- Вот тебе бумага, перо и чернила. Пиши же теперь сейчас, что обещал Николаю. Но ты связан... Смеем ли мы развязать тебя?
-- Михал -- все же нашего рода, мама, -- вступилась за брата княжна, -- он не уйдет.
Сам Курбский не счел нужным оправдываться, но так глянул на мать, что та, уже не переча, сама освободила ему руки и вместе с дочерью пододвинула к нему стол. Курбский обмакнул перо и написал:
"Отрекаюсь за себя и наследников моих, буде когда окажутся таковые, от всех моих наследственных прав на всякую движимость и маетность после покойного родителя моего князя Андрея Михайлова сына Курбского. Краков, в 10 день апреля 1604 года. Князь Михайло Андреев сын Курбский".
-- Так ли? Довольно ли с вас? -- спросил он, когда прочел матери вслух написанное.
-- Так; но подпись твоя еще не удостоверена...
-- А вы думаете, что я, пожалуй, откажусь от нее?
-- Мама верит, и все мы тебе верим! -- поспешила вмешаться опять княжна. -- Довольно, мама, этого унижения, право, довольно! Дивлюсь я еще терпению брата Михала. Ужели в сердце вашем не осталось уже ни искорки любви к младшему сыну?
Легкая краска выступила на бледных щеках старой княгини, и глаза ее гневно вспыхнули.
-- У меня один сын всего -- Николай. А тебе, -- холодно отнеслась она к Курбскому, -- тебе я, так и быть, отпускаю все прошлое и ничего от тебя более не требую! Можешь идти, куда хочешь.
Курбский не сводил с нее глаз. Но напрасно искал он в застывших чертах ее мелькнувшей давеча материнской нежности; она к нему даже шагу не сделала.
Тут две другие женские руки -- руки сестры обвили его шею: голова девушки припала к плечу его; рыдания душили ее. Прощаясь с младшим братом, она как бы прощалась навеки и с этим миром.
-- Ну, будет! -- раздался над ними черствый голос княгини. -- Идем, Марина!
Не взглядывая, молодая княжна, впереди матери, поспешно вышла из комнаты. Курбский, который невольно также прослезился, остался сидеть закрыв глаза рукою.
Вдруг он услышал свое имя; он опустил руку: пред ним стояла его мать и глядела на него с таким участьем... Без слов он очутился в материнских объятьях.
-- Смотри! -- промолвила княгиня, высвобождаясь из его рук, -- и данная ей сыном подписка разлетелась в мелкие клочки. -- Николай должен и так тебе поверить. О, если бы ты хотел только стать настоящим поляком!..
-- Молчите, мама! Дайте мне помнить в вас одно доброе! Памяти отца я во всяком случае не опозорю.
-- Ну, так второго сына у меня нет и не будет! -- разом остыв, объявила княгиня. -- Ступай -- и забудь, что у тебя есть родные!
Ее не было уже в горнице. Как в чаду, Курбский очутился на улице, едва сознавая, что было с ним.
К действительности он вернулся только тогда, когда всходя у себя по лестнице, столкнулся лицом к лицу с предателем своим, Балцером Зидеком.
-- А, Балцер! Очень рад, что встретил вас, -- сказал он. -- За последнюю услугу вашу я вас ведь не отблагодарил еще как следует.
Шут оторопел.
-- О, никакой благодарности мне от вашей милости не нужно.
И он готов был дать тягу. Но Курбский уже схватил его одной рукой, а другой сорвал с гвоздя висевшую на стене нагайку.
-- Нет, любезнейший, я не люблю оставаться в долгу! -- особливо перед Иудой Искариотом.
Балцер Зидек понял, что ложью ему уже не извернуться. Надо было умилостивить разгневанного наглым острословием.
-- Помилуйте, ваша честь! Христа продали за тридцать сребреников; так как же вас-то было не продать за дважды тридцать?
Но и обычное остроумие на этот раз не вывезло. Молодой князь собственноручно отсчитал зубоскалу нагайкой несколько полновесных ударов, после чего, со словами: "Теперь мы в расчете", прошел далее.
Один из придворных Сендомирского воеводы был случайно свидетелем этого расчета и со смехом спросил шута, который, охая, почесывал себе спину:
-- А что, Балцер, скажите-ка: что чувствуется после этакой бастонады из княжеских рук?
-- О, ваша милость, -- огрызнулся тот, -- этого ни в сказке сказать, ни пером описать. Чтобы понять это дивное чувство, надо самому испытать.
У царевича Курбский застал прибывшую за день перед тем депутацию с Дона. Еще во время пребывания Димитрия в Самборе, Вишневецкие и Мнишек, лично заинтересованные в скорейшем успехе покровительствуемого ими претендента на престол московский, прилагали возможные старания, чтобы склонить в его пользу всю шляхту в Малой Польше и на Украйне. Одним из самых ревностных агентов их был староста истерский Михайло Ратомский, который с этою же целью отправил к донским казакам преданного ему шляхтича Щастного-Свирского. Благодаря искусным проискам комиссионера, донцы в самом деле отрядили депутатами к царевичу атаманов своих: Андрея Корелу и Михайлу Межакова. Пышная обстановка, окружавшая Димитрия, а еще более поистине царские, праздничные чествования его королем Сигизмундом, которых очевидцами они сами были накануне, не оставили, казалось, в простодушных донцах и тени сомнения в подлинности сына Грозного царя. Недолго думая, они напрямик заявили царевичу, что на них и на родичей их он может полагаться как на самого себя.
-- И скоро едете опять к себе на Дон? -- спросил тут Курбский; а на ответ, что "скоро: денька через два", обратился к Димитрию, -- Пусти меня с ними, государь! Объездил бы я для тебя и Украйну, завернул бы в Запорожскую Сечь...
-- А что, в самом деле? Свой человек на месте -- великая помога, -- сказал царевич. -- Без тебя, советчика и друга, на первых порах мне, пожалуй, скучно и тяжело будет; но, успеха ради, мало ли чем в жизни поступиться надо? А тебе же, друг, и оставаться тут не приходится: сказывал я вечор его величеству королю о твоем баннитстве; снять-то опалу с тебя он снимет, но видеть тебя впредь при своем дворе не желает: другим-де баннитам зазор и соблазн. Поэтому я не держу тебя: поезжай с Богом!
Так-то Курбский два дня спустя отбыл уже с донцами из Кракова. В день отъезда своего, однако, еще известился он, что в монастыре кармелиток утром того же дня совершено было, в присутствии папского нунция, торжественное пострижение в монашеский чин княжны литовской Марины Крупской…

ВАСИЛИЙ АВЕНАРИУС (1839 – 1923)
Tags: за царевича
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments