germiones_muzh (germiones_muzh) wrote,
germiones_muzh
germiones_muzh

Categories:

ЗА ЦАРЕВИЧА. ТРИ ВЕНЦА (повесть о смутном времени. 1603). - XXIII серия

Глава двадцать третья
В ОГНЕ И В ПОЛЫМЕ
тяжелые оконные занавеси в опочивальне царевича Димитрия были уже опущены; сам царевич укладывался в свою пышную, поистине царскую постель и беседовал опять с прислуживавшим ему при этом молодым гайдуком.
-- Так он, стало быть, надежно укрыт? -- говорил Димитрий. -- Очень рад! Где он укрыт -- мне знать не нужно; это ты держи про себя.
-- Надежно-то, надежно, государь, -- начал Михайло, -- но ежели бы ты ведал...
-- Повторяю тебе, братец, что ничего более я знать не желаю! -- властно перебил его царевич. -- Имея дело с князем Константином, с иезуитами, я, чего доброго, еще выдал бы себя; а так, по малости, моя совесть перед ними спокойна и чиста.
В это время из-за окон, со двора раздались гулкие удары набата, донеслись звуки смешанных голосов.
-- Что это? Уж не пожар ли? -- сказал, прислушиваясь, царевич. -- Погляди-ка в окошко.
Михайло бросился к окну и откинул занавес. Все небо в сторону села Диева было залито алым заревом; широкий княжеский двор внизу, за полчаса назад еще погруженный в полный мрак, был озарен ярким отблеском неба и кишел княжескою челядью.
-- Пожар! -- отвечал гайдук. -- И никак в Диеве... Уж не иезуиты ли опять.
-- Ну вот!
-- Нет, государь; тебе за разговором, вестимо, не до них было; я же хорошо подметил, как они за ужином шушукались меж собой, да с паном Тарло то и дело переглядывались. Что-то тут, верь мне, неладно. Сердце мое словно чует, что не село даже, а дом отца Никандра, либо сама церковь его горит. Дозволь мне, государь, бежать туда!
-- Беги; но чур, не забывай, что ты -- гайдук мой.
На дворе от зарева было светлее сумерек. Сквозь бестолково суетившуюся там толпу Михайло протолкался к выходным воротам. На подъемном мосту налетел на него всадник, в котором он, к немалому удивлению своему, узнал пана Тарло. Завидев бежавших навстречу ему людей, тот, не желая обращать на себя внимание, соскочил наземь и, не заботясь уже о своем коне, скрылся за деревьями парка. Один дворовый схватил было уже панского аргамака под уздцы; но Михайло вырвал у него повод, сам вскочил в седло, повернул коня и гикнул. Конь был в мыле, но, не остыв еще от быстрого бега и почуяв на себе снова лихого наездника, помчался во всю свою конскую прыть.
Подозрение Михайлы, что пан Тарло сообща с иезуитами, затеял опять что-нибудь на пагубу последних двух поборников восточной (- православной. – germiones_muzh.) церкви в крае, обратилось в нем почти в уверенность. Но много размышлять об этом теперь не приходилось: надо было спасать!
При изгибе дороги в лесной чащине он увидел в некотором отдалении перед собою скачущего в том же направлении другого всадника. По небольшой стройной фигуре он тотчас признал в нем пана Бучинского. Ну, понятное дело, этот вездесущий, расторопный человечек и тут должен был быть первым!
Между зеленью редеющего бора прорывались уже зловещие, ослепительные огненные блики. Наконец, чаща разом расступилась... Так и есть ведь! Возвышавшийся на холме древний православный храм и рядом с ним колокольня стояли в огне! Сухой, годами невозобновлявшийся древесный материал их служил огню самой благодарной пищей. Колокольня от основания до крыши представляла уже сплошной пылающий костер; церковь с одного конца также занялась, а по куполу бежали огненные языки.
Когда Михайло на аргамаке своем взлетел через низкую церковную ограду к самому храму, он застал там в сборе все мужское и значительную часть женского населения Диева. Кто из поселян захватил с собой, как оказалось, топор, кто багор, кто ведро с водой; но никто в эту минуту не думал о спасении храма Божия: все сбились в кучу и галдели, перебивая друг друга, около сидевшего еще на своем коне княжеского секретаря.
-- Згвалтуете ведь, убьете, говорю я вам! -- звучал повелительнее обыкновенного мягкий голос пана Бучинского, -- сами за то головой ответите.
-- Кормилец! Отец родной! На вас вся надежда! Не выдавайте меня им, собакам-кровопийцам! -- жалобно орал другой, также как бы знакомый Михайле голос.
Михайло спешился и протискался вперед. В руках нескольких поселян барахтался никто иной, как Юшка. Но как его, беднягу, истрепали! Платье на нем было положительно в лохмотьях, волоса на голове всклочены, искаженное от боли и страха лицо вздуто и окровавлено.
-- Да ведь он же, лайдак, никто как он, мосьпане, запаляч (поджигатель)! -- горланил один.
-- Вон из этого самого окошка при нас выпрыгнул, гаспид! -- кричал другой.
-- И ризы с икон, и крест напрестольный, и утварь-то всю церковную пограбил: чашу, дарохранительницу, дискос! -- подхватил третий.
-- Лгут, пане, брешут, бездельники! -- огрызался обвиняемый.
-- Что?! Брешем, москаль проклятый (- сами-то селяне были русины – тойсть украинцы. – germiones_muzh.)?! Уступите его нам, добродию, уступите, любый пане...
Несколько кулаков угрожающе занеслось снова над головой Юшки.
-- Не уступайте, голубе мой! Ой, не уступайте! Совсем змордуют (замучат)!
Он так стремительно рванулся к единственному своему защитнику, так судорожно ухватился за его стремя, что горячий арабский конь под маленьким седоком взвился на дыбы и шарахнулся в сторону. Толпа с испугом отхлынула.
-- Коли и в поджоге он точно виновен, то от суда, верьте моему слову, не уйдет, -- объявил пан Бучинский. -- Покамест же, братове, будет нам балакать, есть дело для вас поважнее: искры-то ветром вон куда несет -- прямехонько на село ваше: того гляди, что солома на крышах займется; тогда ни единой хате вашей не устоять.
Последнее указание разом охладило, отрезвило бушевавшую громаду, возбудило общий переполох. Бабы с криками метались под гору к своим жилищам. Некоторые из крестьян последовали за ними. Подозвав к себе сельского войта (- старосту. – germiones_muzh.), пан Бучинский отдал ему несколько определенных приказаний, как отстоять село; затем внушил трем коренастым парубкам (- тинейджерам:). – germiones_muzh.), державшим по-прежнему за руки и за шиворот поджигателя, под страхом строжайшей ответственности, отнюдь не отпускать его.
Тут на месте действия появилось новое лицо, отец Никандр. В подряснике, с развевающимися прядями редких седых волос, взбегал он впопыхах со стороны дома своего к горящей церкви, и махая руками, вопил в полном отчаянии:
-- Детушки, братове, спасите мне его!
Некоторые из прихожан, недоумевая, о ком он говорит, двинулись навстречу своему пастырю; Михайло впереди всех.
-- Кого, пан-отец, спасти-то?
-- Да отца владыку... Наслал на меня, знать, враг человеческий такой глубокий сон, что сейчас только в себя пришел...
Старец-пастырь задохнулся и, вместо слов, докончил речь безмолвным умоляющим жестом в сторону горящей церкви.
-- Преосвященный в церкви? -- догадался Михайло.
-- Да, да... Вынесите его, православные!..
Рассудительные, осмотрительные малороссы только переглянулись и не тронулись с места.
-- Ишь ты, ловок, пан батьку! Других-то шлешь в пекло, а сам, небось, не полезешь.
Пламя, в самом деле, все более охватывало храм, шипя и свистя ползло вверх по стенам, по окнам и вдоль "басани" (- навеса-галереи. – germiones_muzh.), так что в некотором даже расстоянии жар становился уже нестерпимым. Один только угол церкви, тот самый, где было окно с разбитой рамой, через которое выскочил с награбленной святыней Юшка, был еще пощажен огнем.
-- А где он, в каком месте схоронен у тебя? -- спросил священника Михайло.
-- В алтаре, голубчик ты мой, за вратами царскими...
-- В уме ли ты, Михал! -- вмешался подъехавший к ним пан Бучинский. -- Его тебе уже не спасти; самого себя только погубишь.
-- Бог милостив, пане. Нет ли, братцы, воды? Окатить бы меня на всякий случай.
Полное ведро воды, на счастье, оказалось тут же к услугам. Облитый из него с головы до ног, молодой богатырь наш встряхнул только промокшими кудрями, принял благословение отца Никандра и с разбегу взобрался на "басань", а оттуда скрылся в выломанном окне.
-- Бесшабашный! Не сдобровать ему... погиб ни за что, бидолаха! Упокой Господь его грешную душу! -- говорили оставшиеся, глядя ему вслед и набожно осеняясь крестным знамением.
Отец Никандр, опустясь на колени, ударял себя в грудь и творил усердную молитву:
-- Господи Христе Вседержителю! Кровь брата моего вопиет на меня, как Авелева на Каина!
В это время на басань около того окна, откуда должен был вылезать Михайло, рухнула с пылающей крыши горящая головня. Сухая басань вспыхнула как порох.
-- Рушь басань! -- крикнул пан Бучинский.
Трое-четверо крестьян с топорами бросились исполнять приказ. Мигом ветхая басань под угловым окном была срублена и горящие обломки отброшены в сторону. Но пламя успело уже перейти на окружающую стену и подбиралось к самому окну. Тут в окне показался Михайло с бездыханным на вид человеком на руках.
-- Принимай, братове! -- донесся его зычный голос. Несколько паробков, несмотря на палящий жар, приняли с рук на руки преосвященного владыку, лишившегося, как оказалось, чувств. Для Михаилы же выход из церкви был уже загражден: окно стояло в полном огне, и самого Михаилы не стало видно, -- откинулся, должно быть, назад, в церковь.
Отец Никандр и прихожане были настолько заняты приведением в чувство епископа Паисия, что на время как будто даже забыли про нашего героя. Один только пан Бучинский, сообразив тотчас, что гибель любимого гайдука царевича в умышленно, очевидно, подожженном храме легко может отозваться неблагоприятно на отношениях царевича к князю Константину, открытому гонителю православия, вонзил шпоры в бока своего коня и обскакал кругом церковь, чтобы удостовериться -- нет ли оттуда гайдуку другого выхода. Но церковь, подобно колокольне, пылала уже со всех концов: молодая жизнь, без сомнения, прекратилась там, в полыме, среди ужаснейших мучений... Губы пана Бучинского побелели, болезненно сжались.
Много размышлять о погибшем ему, впрочем, не пришлось. Прискакавший во весь опор верховой возвестил скорое прибытие самого светлейшего; а пять минут спустя пожаловали, действительно, на пожарище как оба брата Вишневецкие, так и царевич Димитрий, а с ними патер Лович и многочисленная придворная свита. О прекращении пожара не могло быть уже и речи; вновь прибывшим оставалось только, сложа руки, наблюдать за окончательным истреблением огнем последнего в воеводстве (- православного. – germiones_muzh.) храма и слушать рапорт маленького княжеского секретаря. Сжато, но чрезвычайно ясно и толково доложил пан Бучинский о поимке подозреваемого "запаляча", о чудесном спасении беглеца-епископа, о гибели гайдука "его царского величества" и о принятых им самим мерах к локализации пожара.
Заметно опечален был, казалось, один только царевич: потеря единственного, быть может, вполне преданного ему душой и телом человека была для него, без сомнения, чувствительна.
-- Я надеюсь, князь, -- сказал он, -- что вы нарядите над поджигателем строгий суд.
-- Поджигатель ли он, государь, покажет следствие, -- отвечал князь Константин, -- но я считаю долгом предварить ваше величество, что, по установленному порядку, должен буду направить все дело о поджоге, по принадлежности, в коронный гродский суд, ведающий уголовные дела...
-- Однако, мне сказывали, помнится, -- возразил Димитрий, -- что здесь, в Малой, как и в Большой Польше, всякие преступления челяди и смердов, даже шляхтичей и духовных лиц, состоящих на службе того или другого пана, может судить сам пан их своим доминиальным судом при участии всего двух-трех соседей, хотя бы вопрос шел о животе и смерти. Так или нет, любезный князь?
-- Так-то так, конечно...
-- А этот Юшка, которого одного ведь только пока подозревают в поджоге, не простой ли ваш челядинец? Почему же вам самим не учинить над ним суда и расправы? Покойный же гайдук мой, скажу прямо, служил мне хоть и недолго, но стал мне уже так дорог, что убийце его не должно быть пощады.
-- Да я же не убивал его, надежа-государь! Помилуй, я ни в чем неповинен! Сам он, дурак, в огонь без спросу полез! -- слезно завопил тут стоявший поблизости между двумя стражами своими Юшка и бухнул в ноги царевичу. -- Да и не стоит он ничего, государь: он обманщик, и тать, и душегуб!
-- Как смеешь ты, подлый смерд, взводить напраслину богомерзкую на слугу моего верного? -- вспылил Димитрий, и глаза его гневно засверкали.
-- Вот те Христос, не напраслина! Ведь он кем сказался тебе? Полещуком, небось, крестьянским сыном, Михайлой Безродным?
-- Да.
-- А он такой же, почитай, крестьянский сын, как вон светлейший наш пан воевода: он -- князь Михайло Андреич Курбский (- сын политического эмигранта в Польшу от Ивана Грознаго – князя Андрея Курбского. – germiones_muzh.).
Шепот недоверчивого изумления пробежал по всему присутствовавшему панству.
-- Мне самому сдавалось, что он благородного корени отрасль, -- сказал царевич.
-- Да ведаешь ли ты, надежа-государь, что бежал он из дому родительского в лес дремучий; к татям-разбойникам пристал...
-- А ты-то, малый, от кого все это сведал? -- перебил доносчика Димитрий. -- Не сам ли тоже в разбойниках перебывал? Не от них ли доведался? Ну, чего молчишь? Умел грешить, умей и каяться!
Юшка изменился в лице, оторопел. Но сбить его природную наглость было не так-то просто.
-- Не в чем мне каяться, -- отрекся он, -- от товарища его одного, что летось в оковах в Вильне провозили, все сведал, с места не сойти. Да и душегубцем-то он заправским, слышь, быть не умел, трус естественный: никого-то на веку своем толком не прирезал, не пристрелил. За то и из артели-то разбойничьей в шею вытолкали...
-- Не по своей, знать, охоте попал туда, -- решил царевич. -- А что не трус он -- это он сейчас только на деле показал: для ближнего своего голову сложил. Ты же, малый, я вижу, не только что душегубец, но и злой клеветник. Бедный гайдук мой мне теперь еще вдвое милее; а тебе, злодей, головы своей на плечах не сносить!
На защиту Юшки выступил теперь княжеский капеллан, патер Лович.
-- Не смею предрешать кары, которой предлежал бы такой тяжкий кримен (преступление) по мирским законам, обратился он к старшему князю Вишневецкому, -- будет ли то пренгир (позорный столб) или даже poena colli (смертная казнь); но почитаю своим пастырским долгом быть прелокутором (защитником) инкульпата (обвиняемого) и донести вашей светлости о выраженном им мне искреннем желании из лона схизмы (- как называли католики православие. – germiones_muzh.) перейти в латынство.
-- Хошь завтра, хошь сейчас, батюшка-князь, готов креститься! -- подхватил Юшка и униженно пополз на коленях к своему светлейшему господину.
-- Это, конечно, несколько меняет дело, -- благосклонно сказал тот.
Младший брат Вишневецкий, князь Адам, не позволявший себе вообще, как заметил Димитрий, возражать старшему брату, не утерпел, однако, на сей раз вставить свое слово.
-- Чем же постыдное ренегатство может смягчить еще более постыдное преступление? -- сказал он.
Брови князя Константина сдвинулись; но присутствие царевича заставило его сдержать себя.
-- Что для тебя, брат Адам, ренегатство, то для всякого доброго католика -- обращение к единой истинной вере Христовой!
Царевич прекратил препирательство двух братьев.
-- Но я все же надеюсь, -- сказал он, -- что будут выслушаны свидетели, которые могли бы показать что о поджоге?
-- Для вас, ваше царское величество, -- извольте, только для вас, -- отвечал князь Константин, -- но, само собою разумеется, интерпелляции (вызову для объяснения) не подлежат женщины, дети и вообще малоумные.
-- Нет, князь, я прошу вас открыть двери суда равно для лиц обоего пола, от мала до велика, от первого шляхтича до последнего смерда, кто только пожелает подать голос.
-- Но если показание кого не заслуживает доверия...
-- Да какой же то суд, любезный князь, что не сможет отличить показание верное от неверного?
Никому до этого времени не было дела до двух православных пастырей. Благодаря стараниям отца Никандра и некоторых услужливых крестьян, преосвященный Паисий, наконец, открыл глаза и пришел в себя. Теперь только, казалось, отец Никандр заметил присутствие ясновельможного панства, и из последних слов Димитрия заключив, что в нем-то они, пастыри, найдут себе наиболее прочную опору, он громко призвал на главу царевича благословение Божие; затем с достоинством, почти с гордостью обратился к князю Константину, не то прося, не то требуя -- в прегрешениях вольных и невольных его, отца Никандра, простить и не оставить его совместно с преосвященным владыкой, "что мученическими подвигами себя преукрасил и облаголепил, без суда праведного и нелицеприятного".
-- Брат Никандр, смирися! -- слабым голосом воззвал к другу своему больной архипастырь, распростертый еще на земле, -- что Господь нам судил, то и благо: да будет над нами Его святая воля!
Князь Константин не счел нужным тратить с ними лишних слов. По знаку его, были "убраны" как оба пастыря, так и Юшка. Прошло еще с четверть часа -- и храм, и колокольня представляли груду пылающих развалин. Село Диево было пощажено огнем. Выразив своему секретарю за распорядительность его полное одобрение, князь Константин повернул коня, а за ним сделали то же и брат его, и царевич, и вся их свита…

ВАСИЛИЙ АВЕНАРИУС (1839 – 1923)
Tags: за царевича
Subscribe

  • агенты Ябеды-Корябеды vs Мурзилка (моё детство, СССР)

    был тихий вечер. Тихий и задумчивый. «Почему-то настроение у меня сегодня какое-то… — хмурился вечер, — будто что-то должно…

  • (no subject)

    не надувай щёки - и несдуешься.

  • перебег (1564)

    ...и он тронул из леса к замку, а остальные с опаской — за ним. Он улыбался сдержанно, ноздри втягивали запах напоенного водой поля, навозной прели,…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments