germiones_muzh (germiones_muzh) wrote,
germiones_muzh
germiones_muzh

Categories:

ЗА ЦАРЕВИЧА. ТРИ ВЕНЦА (повесть о смутном времени. 1603). - XXII серия

Глава двадцать вторая
НОРОВ БИРКИНЫХ СКАЗЫВАЕТСЯ
прибытие в Жалосцы московского царевича (- Лжедмитрия, готовившегося итти на Русь. - germiones_muzh.) было для всего панства червонно-русского (- Червонная Русь это Галичина. - germiones_muzh.) воеводства (- Речи Посполитой, представлявшей собою, как я говорил, федерацию Крулевство Польское + Великокняжество Литовское с выборным пожизненно королем - онже велкнязь Литовский. В описываемое время это был Сигизмунд III. - germiones_muzh.) своего рода событием. Дав царевичу сутки с лишком на отдых после дороги, местные магнаты теперь с самого утра стали гурьбой наезжать в замок князя-воеводы поглазеть на царственного гостя, да и себя, кстати, показать. Весь замок наполнился приезжими; а так как в числе их были и пани, и паненки, то панна Марина Мнишек, естественно, ни на шаг не отпускала от себя своей любимой фрейлины Маруси.
В довершение всего, и к самой Марусе пожаловал ожидаемый уже гость -- дядя ее, Степан Маркович Биркин. Приютив его кое-как в надворной пристройке замка вместе с его разбитным вожатым, запорожцем Данилою Дударем, она поспешила опять к своей панночке. Отлучиться, при таких обстоятельствах, на более продолжительное время к кузнецу Бурносу (- у которого прятался опальный православный архиерей Паисий. - germiones_muzh.), не возбуждая подозрения, -- ей пока и думать нельзя было. Она рассчитывала, впрочем, сделать это еще как-нибудь между обедом и подвечерком: ведь раньше-то сумерек выбираться преосвященному Паисию из церкви все равно не пришлось бы. Чтобы панночка ее объяснялась уже с патерами -- она не успела заметить но за обедом ей показалось, что иезуиты обменивались между собой, а также с паном Тарло, какими-то загадочными взглядами, -- и молодая девушка не могла просто дождаться конца столованья, которое, по случаю множества тостов, затянулось еще долее обыкновенного.
Наконец, задвигали стульями и разбрелись по всему замку, чтобы в сладкой дремоте на досуге переварить грузную трапезу до следующей оказии -- подвечерка.
Тем временем Биркин Степан Маркович, хмурый и сердитый, большими шагами расхаживал по своей горнице.
-- Ай да племянница! Ай да заботница! -- говорил он. -- Дядя хоть ложись, с голоду околевай, а она и ухом не ведет, ей и горя мало! Сходил бы, Даничко, что ли, проведал: долго ль они, паны эти, еще бражничать будут?
Не скоро добрался бы до цели своей запорожец, которого в его неказистом дорожном наряде привратник наотрез отказался пропустить в замок, если бы, на счастье свое, он случайно не наткнулся тут же, при входе, на гайдука царевича. Михайло обрадовался ему, как старому знакомому.
-- Ты ли это, Данило?
-- Он самый, -- был ответ, и они трижды обнялись и поцеловались.
-- Слышал я, друже, слышал, как ты в люди-то вышел. Ишь ты, на радостях даже виршами говорить стал! -- сам себя похвалил Данило.
-- От кого ты слышал-то?
-- От кого, как не от этой племянницы купчины моего. Ай, девка! -- (Запорожец от удовольствия, как кот, зажмурился и причмокнул).-- И как ведь радехонька была твоему, братец, гостинцу...
-- Моему гостинцу?
-- Ну да, тому туренку-сосуну, что Степан Маркыч намедни от тебя через жида в корчме раздобыл. "Дяденька, миленький, отец родной!" -- присела это наземь к сосуну, и ну его ласкать, миловать. А как проведала еще, что от тебя получен, так ровно ошалела: "Ах, ты, серденько мое, матусенька моя!" Да давай его в морду целовать: ей-Богу, не вру! Индо глядеть было потешно да весело. "Эге -- думаю себе, -- не даром, знать". Дядю-то она, с панами бенкетуя, совсем-таки, вишь, забыла, а он с голоду злобится, на стену лезет.
-- Сейчас велю сказать ей. Ступай себе, Данило. Верно, не заставит себя ждать.
И точно: едва только Марусе присланная к ней Михайлой прислужница напомнила о проголодавшемся дяде, как она опрометью бросилась на княжескую "пекарню" и, вопреки установленному порядку, с бою, так сказать, забрала там для дяди всяких снедей и питий.
-- Здравствуйте, чарочки, мои ярочки! Здорово, кружечки, мои душечки! Каково поживали, меня поминали? -- говорил Данило Дударь, с видом знатока разбирая расставленные перед ним и его патроном на столе разной величины глечики и фляги, кружки и чарки. -- Ну-ка, Степан Маркыч!
Степан Маркович ограничился одной чаркой зелена вина -- старой водки, чтобы затем с волчьей алчностью накинуться на съестное.
Маруся так усердно подавала ему одно сытное блюдо за другим, подливала ему то того, то другого хмельного напитка, что когда дело дошло до "заедков": маковников, медовиков, пампушек, -- Биркин, тяжело отдуваясь, решительно отодвинулся с креслом от стола.
-- Уф! Не приставай: и так на убой откормила... Как погляжу я, девонька, захлопоталась ты для дяди-то, и хозяюшка из тебя преизрядная вышла. Пора, знать, сожителя выбрать.
Племянница порывисто воззрилась на него.
-- Ты что это, дядя? Про что говоришь-то?
Запорожец, продолжавший еще трапезовать, с полным ртом обернулся к ней и подмигнул лукаво.
-- Заневестилась, брат, пора на торг везти.
-- Был бы товар, а покупатель найдется, -- досказал Биркин. -- Покойный родитель твой тебя, слава Богу, тоже не в одной сорочке оставил; и собой ты, девонька, грех сказать, не уродом родилась.
-- Еще бы! -- принужденно рассмеялась Маруся. -- Такое сокровище! Нарасхват возьмут!
-- Небось, -- заметил опять Данило, -- у дяди-то твоего и покупатель свой есть уже на примете.
Девушка обомлела; во взоре ее блеснул недобрый огонек.
-- Правда это, дядя?
-- Чего тут долго в жмурки играть: есть.
-- И я его знаю? Уж не Илья ли Савельич?
-- А хошь бы и он.
-- Нет, дяденька; за него я не пойду! Не пойду!
Высокая, стройная, она стояла посреди горницы, закинув назад головку и вытянув перед собой обе руки, словно отталкивая от себя немилого жениха; отдавшись порыву негодования, она гневно поводила кругом искристыми очами. Запорожец просто загляделся на нее.
-- А хороша девчина, Степан Маркыч, ой, хороша!
-- Да уж породы Биркиных, одно слово, -- сказал Степан Маркович, сам невольно залюбовавшись на племянницу. -- И норовиста же, одначе, как Биркина: все делай, мол, по ней, как ей в башку забрело. Только ведь я, голубушка, не забудь, такой же Биркин, и что раз у меня сказано, то свято.
-- Илья-то, точно, противу такой крали из себя-то куда неказист, -- вступился Данило.
-- Кого ей еще: Бову-королевича, что ли! Мужчина, коли немножко показистее черта, так уж и красавец.
-- Да коли сам он не люб мне! Не пришли за мной тогда панночка моя колымаги, так меня бы на белом свете уже не было, давно бы утопилася! А что он с покойным-то тятенькой проделал!
-- Знамо, спасибо не за что сказать; около дела вашего руки-таки погрел, -- должен был согласиться Биркин. -- Травленая лиса!
-- Ты, дядя, словно его еще одобряешь!
-- Одобрять не одобряю, а честь отдать -- отдам: ловкач! Стало, плохо лежало. Так кто тут больше-то виноват: он, или родитель твой, не тем будь помянут? Но опутал он нас с тобой так, что ни тпру, ни ну. А выйдешь за него, так к тебе же твое все разом и вернется. Приручишь его, так станет он у тебя по ниточке ходить. И будешь жить да поживать, в богатстве, да в холе...
-- Не с богатством, дяденька, жить, а с человеком. Смилуйся, не мучь ты меня, не делай меня навек несчастной! Не прихоть это у меня... Не хочу я вовсе замуж -- ни за Илью Савельича, ни за кого в мире... Лучше в девках останусь... Миленький, добрый ты мой!..
Голос девушки оборвался. Она с мольбой сложила руки; на ресницах ее блеснули слезы.
Подгулявший казак украдкой сочувственно подмигнул ей опять.
-- Хе-хе-хе! "Ни за кого в мире!" -- повторил он. -- "Лучше в девках останусь!" Сказал бы я словечко, да волк недалечко...
Маруся вспыхнула и смущенно потупилась.
-- А? Что такое?! -- нахмурясь, возвысил голос Степан Маркович, подхвативший их взгляд. -- Коли так, то напрямки уже тебе, милая, отрежу: добро твое -- все едино, что добро мое, что добро всех нас, Биркиных, и я по совести не хочу, да и не могу, из-за девичьей дури твоей, добро это в чужих руках оставлять! Ты выйдешь за Илью Савельича -- и вся недолга!
Маруся отерла уже рукавом свои слезы и гордо выпрямилась.
-- Так и я же напрямик скажу тебе, дядя: я не выйду за него!
Долготерпение сдержанного вообще Биркина истощилось. Лунообразное, загорелое, с сизоватым отливом, лицо его приняло багровый оттенок; жилы на висках его налились; он опустил полновесный кулак свой на стол с таким глухим треском, точно то была пудовая гиря.
-- О-го-го! Так ты вот как, сударыня! Разговаривать со мной стала, а? Нет, ты, видно, дядю своего, Степана Маркыча, еще не знаешь: коли он в сердце войдет, так ау, брат! Берегись, девонька, берегись, говорю тебе, не раздражай меня...
Душевное волнение после сытной трапезы было тучному купчине не под силу: задыхаясь, он схватился вдруг за грудь и закатил глаза -- с ним сделалось дурно. Племяннице и запорожцу стоило немалого труда привести его снова в чувство. Но обморок его, по крайней мере, оборвал семейный раздор и не дал биркинскому норову выйти из крайних пределов: щекотливая тема пока не возобновлялась, и между дядей и племянницей наступило временное затишье...

ВАСИЛИЙ АВЕНАРИУС (1839 - 1923)
Tags: за царевича
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments