germiones_muzh (germiones_muzh) wrote,
germiones_muzh
germiones_muzh

Categories:

ЗА ЦАРЕВИЧА. ТРИ ВЕНЦА (повесть о смутном времени. 1603). - XXI серия

Глава двадцать первая
ДЕВУШКИ "ПОДСЛУШИВАЮТ", НО НЕ ТО, ЧТО ОЖИДАЛИ
-- что это ты, Муся, какая странная нынче? -- говорила панна Марина Марусе, разоблачаясь перед большим "венацким" зеркалом в своей опочивальне. Другую фрейлину свою, панну Гижигинскую, и двух своих прислужниц она выслала уже вон, чтобы поболтать перед сном наедине со своей любимой наперсницей.
Маруся в ответ тихо вздохнула. Панна Марина быстро обернулась.
-- Это еще что за новости? Ты, детка моя, вздыхаешь?
-- Я сведалась нынче от... (Маруся на минутку запнулась) от одного слуги царевича, что дядя мой в дороге сюда, и завтрашний день, может, будет уже здесь. Его воля, вы знаете, теперь надо мною.
-- И тебе жаль расстаться с твоей панночкой? -- с живостью подхватила панна Марина. Она крепко несколько раз чмокнула подругу в обе щеки и в губы. -- Ах ты, милочка моя! Нет, я не отпущу, ни за что не отпущу тебя так скоро! И не думай.
Маруся безмолвно и как бы безучастно принимала ее ласки. Панна Марина за плечи отодвинула ее от себя и зорко заглянула ей снизу под опущенные ресницы.
-- Нет, голубонька, по глазам вижу: тут не в дяде дело. Сказывай, признавайся: ну, что у тебя на душе?
Маруся покраснела и принужденно рассмеялась.
-- Да пустяки! Цыганка эта...
-- Цыганка? Что такое? Проговорилась, так изволь и договаривать. Я все равно не дам уже покою.
Марусе ничего уже не оставалось, как откровенно рассказать, по крайней мере, о встрече своей в лесу с ворожеей-цыганкой и о предсказании последней. О Михайле, да и о пане Тарло, от которого освободил ее Михайло, она, конечно, умолчала: язык у нее не повернулся произнести имя молодого гайдука. Когда она, наконец, упомянула о совете гадалки -- послушать в полночь под замком церковных дверей, панна Марина радостно ударила в ладоши.
-- Это чудесно! Какая жалость, право, что меня с тобою не было! Я спросила бы и о себе... Непременно прикажу завтра же разыскать мне эту цыганку! А подслушивать у церковных дверей пойдем вместе.
-- Да я и сама-то, панночка, не совсем еще решилась...
-- Вот на! Ты всегда такая бесстрашная... Или черта вдруг испугалась? -- подтрунивая, добавила панна Марина. -- Его (- сатаны. – germiones_muzh.) же в ту пору не будет дома: он в пол-Ночь с бабкой своей тоже на Лысой горе.
-- Кто его ведает? -- задумчиво отвечала суеверная Маруся. -- В полночь (на Украйне у нас бают) черт с бисом у погоста на кулачках дерутся.
-- Ну, и подсмотрела б! -- рассмеялась неугомонная. -- Бабка их, точно, всякого перемудрит; ну, а с ними, мужчинами, еще мы сладим. Сам-то черт, говорят, хоть и черный, да бис рябенький: не выдаст черному братцу.
-- Ах, панночка милая! Нешто можно на ночь говорить об этой нечисти! -- вполголоса укорила Маруся, оглядываясь на темные окна. -- Коли вам самим не боязно, так что же вы сейчас не пойдете одна-то?
-- А что ты думаешь: не пойду я? Долго ль завернуться в капеняк (плащ без рукавов), накинуть каптур (капюшон)?
-- Да ведь гляньте же: ночь глухая! И вам ли, воеводской дочери, идти темным бором на кладбище...
-- Тебе, деточка, знать, самой тоже идти загорелося?
-- Да уж вернее, вестимо, вместе идти...
-- Ну, разумеется! И веселее. Я, так и быть, дам тебе даже первой послушать. Не опоздать бы только...
-- Нет, еще рано: до полуночи больше часу времени.
-- Так обождем.
Всякие дальнейшие возражения наперсницы оказались бесполезны: своенравная дочка сендомирского воеводы, ухватившись раз за мысль послушать в полночь у церковных дверей, не дала уже выбить у себя этой затеи из упрямой головки и своеручно еще закутала верную наперсницу в собственный свой черный квеф (газовое головное покрывало), чтобы ее ненароком как-нибудь тоже не узнали.
Ночь, как уже сказано, была безлунная; изредка только сквозь непроглядный мрак вспыхивала из-за парка зарница. При мгновенном блеске ее, незадолго до полуночи, можно было различить две легкие женские тени, скользнувшие со ступеней выходившей в парк замковой террасы под сень вековых буков и грабов. Но некому было заметить их, потому что все обитатели замка, казалось, почивали уже мирным сном.
-- Ни зги, однако, не видать: как раз шишку на лбу себе настукаешь, -- говорила шепотом Маруся.
-- Дай же сюда руку: я тут каждый уголок знаю, -- отвечала точно так же панна Марина. -- Лишь бы мимо караульного у ворот на дорогу выбраться.
Минуту спустя они обогнули боковую башенку замка к воротам. За темнотою, караульного в сторожке не было видно; но доносившийся оттуда густой храп свидетельствовал, что с этой стороны им нечего пока опасаться. Затейницы наши тихонько шмыгнули мимо сторожки, в калитку, к подъемному мосту, выводившему через ров на большую дорогу. Тут зарница на миг один озарила снова всю окрестность. В некотором отдалении, по ту сторону моста, выделились как бы две темные человеческие фигуры. Панна Марина, не выпускавшая все время руки Маруси, скатилась по дернистому скату в глубокий, но сухой ров, увлекая туда с собою и свою спутницу.
-- Да ведь это никак патеры? -- прошептала Маруся. -- Ну, как они нас заприметили?
-- Навряд: мы были еще за кустами.
-- Но чего им так поздно разгуливать-то?
-- Чш-ш-ш! Молчи. Стало, надо. Дай пройти им.
Обе притаились, как убитые. Недолго погодя послышались шаги по деревянной настилке подъемного моста, а потом над самыми головами девушек и голос старшего патера:
-- Ваша совестливость, reverendissime, доходит иногда ad absurdum; вы вечно забываете основной закон наш: что цель оправдывает средства.
-- Но закон, clarissime, как хотите, не в меру жестокий и несправедливый, -- возражал младший патер.
-- Dura lex ced lex (закон жестокий, но закон). Не будет храма -- не будет и проповедника. Или у вас для этого есть другое средство?
-- Средств у меня нет; но боюсь я, как бы не попутал нас дьявол...
-- Коли без дьявола не обойтись, то мы и дьявола возьмем за рога...
Шаги и голоса удалились, все кругом опять стихло.
-- Вот и черт с бисом: один черный, другой рябенький! -- с возвратившеюся смелостью заговорила Маруся, выбираясь с панной Мариной изо рва на дорогу. -- Но что они, греховодники, затевают? Самого дьявола ведь за рога взять норовят...
-- Не наше с тобою женское дело, Муся! -- оборвала ее панна Марина, -- о патерах же наших, сделай милость, не изволь так отзываться. Идем-ка скорее; как раз еще полночь упустим.
Как ни храбрились две девушки одна перед другою, но, вступив в лесную чащу, которую приходилось миновать им, обе крепче переплелись пальцами рук, плотнее прижались плечами друг к дружке и не шли вперед, а бежали. Густой дубовый бор кругом глухо гудел и шумел, словно со всех сторон сошлись здесь, столпились лесные духи, чтобы творить суд и расправу над дерзкими нарушительницами полуночной тайны. Хоть кому жутко станет...
Уф! Слава тебе, Господи! Благополучно выбрались-таки на ту сторону бора. Экая темень какая! Хоть глаз, право, выколи. Даже кузни Бурноса у опушки не видать, а про церковь в отдалении и толковать нечего. Но страшного этого говора лесного по крайней мере уже не слыхать, а в траве придорожной, вместо того, весело таково звенят кузнечики, в сторонке где-то, в поле, поскрипывают, перекликаясь, дергачи (- птица коростель. – germiones_muzh.).
Ободрившись, две подруги куда уже храбрее продолжали путь. Вот они и у подошвы холма, на котором высится старый православный храм.
-- Да ведь вы же, панночка, не православная? -- хватилась тут Маруся. -- Может, вам и слушать здесь негоже?
-- Не православная, а все такая ж христианка! -- с обидчивою гордостью возразила панна Марина.
-- Простите, голубушка: опаски ради слово молвилось...
-- Черту я, милая, слава Богу, как и ты, не поклоняюсь!
-- Не поминайте его здесь, дорогая, врага Божьего! Ведь мы же среди мертвых на погосте... Да куда же вы?
-- А тут ближе.
Подсмеиваясь над своей чересчур уже суеверной подругой, панна Марина, впереди ее, перелезла через низкую ограду и смело стала подниматься в гору, между могильными насыпями и покосившимися крестами.
-- Смотри-ка, Стожары (созвездие Большой Медведицы) как горят-то! -- говорила она, -- все кругом видно.
Видать всего кругом, конечно, не было, но ночное небо, действительно, сплошь вызвездило, замерцало бесчисленными алмазными точками, и мерцанье это настолько озаряло пологий скат холма, что позволяло без большого затруднения пробираться вперед к мрачной громаде храма, черным силуэтом выделявшейся теперь на звездном небе.
Маруся нагнала свою панночку только у паперти.
-- Смотри! -- шепнула та, нервно хватая ее за руку, -- ведь церковь-то не закрыта... кто-то есть там...
Двери храма точно были слегка только приотворены, и в щель виднелась бледная полоска света.
-- Не тати ли грабители? -- сказала Маруся, в которой мысль о совершающемся здесь, может быть, святотатстве поборола разом суеверный страх. -- Побежим на село сзовем народ...
Но в это самое время свет в храме уже потух и послышались приближающиеся шаги. Бежать на село было уже поздно: когда-то еще было добудиться спящих крестьян! И, совершенно безотчетно, Маруся бросилась с паперти и схоронилась за выдающийся угол церкви вместе с панной Мариной, ни на минуту не выпускавшей ее руки. Ночные посетители храма вышли на паперть, тщательно замкнули двери и, тихо беседуя, стали спускаться под гору. Не имея возможности за темнотою разглядеть их, Маруся, тем не менее, тотчас узнала их по голосам.
-- Там-то его ведь, я чай, никто уже искать и взять не посмеет? -- говорил кузнец Бурнос.
-- Не должен бы, -- отвечал отец Никандр, -- ибо вход во Святая Святых неверцам строжайше заказан. Да и не попустит всемилостивейший Господь наш заклания верного слуги своего, агнца неповинного...
Дальнейших слов обоих Маруся уже не расслышала; но одно ей было ясно: что последнее убежище свое преосвященный Паисий нашел в святилище храма, и что панна Марина, вместе с нею, слышала разговор удаляющихся. Но поняла ли их панночка так же, как поняла она? Ведь о кознях патеров ей вряд ли что ведомо? Надо было притвориться, отвести глаза.
-- Ах, какие же мы с вами трусихи! -- рассмеялась Маруся. -- Батюшку чуть не за грабителя приняли...
-- Н-да... -- как-то нерешительно отозвалась панна Марина.
-- У меня и из ума-то вон, что дары святые вносятся у нас в храм в новолуние... -- продолжала болтать Маруся, а сама про себя подумала: "Что я горожу такое! Господи, отпусти мне мое кощунство!" -- А что, панночка моя, подслушаем еще у дверей, аль нет?
-- Нет, детка моя; всякую охоту отбило.
На возвратном пути Маруся прилагала все старания, чтобы отвлечь мысли своей панночки от того, что слышали они на погосте, и, по-видимому, ей это удалось, потому что панна Марина на шутки ее отшучивалась, правда, довольно рассеянно, о слышанном уже не заикнулась, и сама же взяла с подруги слово отнюдь ни душе не проболтаться о их ночной прогулке, чтобы как-нибудь до ушей царевича не дошло.
"Ну, и слава Богу! Кажись, ни о чем не домекнулась, -- соображала про себя Маруся, -- сама, небось, боится огласки: стало, промолчит; на утро же дам знать через Бурноса отцу Никандру..."
Исполнить свое намерение, однако, ни поутру, ни после ей не было уже суждено…

ВАСИЛИЙ АВЕНАРИУС (1839 – 1923)
Tags: за царевича
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments