?

Log in

No account? Create an account
 
 
02 April 2019 @ 12:04 am
БЕЛЫЙ КОНЬ ШЕПТАЛО (дуже мазохістська алегорія). - II серия, заключительная  
...мать впрягали в лесникову двуколку, а он бежал сбоку зелеными краями дорог, заглядывал в зеленые сумерки чащи, заходил по колено в оранжевые лесные ромашки и, напуганный птицей порхнувшей из-под копыт, мчался по лесной дороге вдогонку статной белой кобылице. То было детство, и пахло оно молоком и клевером. Потом они до самого вечера паслись вдвоем на лесных полянах и просеках, и мать рассказывала про гордых белых лошадей - его дедов и прадедов, что гарцевали на залитом разноцветными огнями помосте, и любоваться их красотой каждый вечер сходились человеческие толпы. Всю жизнь цирк для него притягательно, умопомрачительно пах праздничностью городских утренних улиц. А в этих властных ароматах глубоко прятался пьянящий дух забытой свободы, что просочился сквозь сотни поколений белых коней и неожиданно всколыхнул Шептало.
Он так и не подошел к корыту, хотя очень хотел пить, но толкаться сейчас между потных тел было свыше его сил. Стоял чуть в стороне, жадно нюхая влажный песок, и прислушался к своим грезам, похожим на вспыхивающие предрассветные сны. А в тех рожденных запахом снах красивые белые лошади бродили в ложащейся серебристыми волнами траве, купали сильные тела в чистых реках и выходили из воды на песчаные косы, как будто на залитые огнями цирковые арены. Возле свободных лошадей тоже жил страх, но другой, не Шепталов страх перед Степаном, а будоражащий, живительный страх, что звал к отважной борьбе, к состязанью.
- Ишь, не пьет чертова скотина, - послышался хриплый Степанов голос, прогоняя видение.- Надевай недоуздок и веди, а то не успеете. Кабы дождь не собрался - гляди, какое идет...
Сразу послышался шорох босых мальчиковых ног, цепкие руки пригнули голову белого коня, ловко накинули недоуздок и властно потянули к себе. Шептало бездумно, с привычной покорностью ступил несколько шагов за босым мальчишкой и вдруг с мучительной ясностью, как никогда раньше, почувствовал свою неволю. Перед глазами поплыла вытоптанная собственными копытами одинаковая, сухая земля, диркотил прИвод, тарахтело колесо по мостовой, свистел кнут и разражался бранью Степанов голос. Шептало задрал голову - ноздри дразнило острым запахом свободы.
- Но-но! - строго крикнул мальчишка, тыкая кнутовищем конское бедро. - Не балуй!
И тогда произошло неожиданное для мальчишки, для Степана и для самого Шептала. От этого снисходительно-пренебрежительного прикосновения его брезгливо передернуло и подняло. Белый конь с неслыханной силой дернулся, вырвал конец повода, дико поднялся на задние ноги, бешено стреляя страшными, кровавыми глазами. С той минуты он был настоящим белым конем, отважным и отчаянным, как его далекие предки. Мальчишка отшатнулся, в страшном недоумении онемел Степан, а Шептало легко опустился на передние ноги, сбил копытами сыпучий песок, перепрыгнул ров и помчался через гусиную область в луговую синь.
Вскоре фырканье лошадей, Степанова ругань, тягучий скрип журавля и плеск воды в корыте растаяли, сгинули в вечерней безвести, словно их никогда и не было. Вокруг Шептала росла, ширилась вплоть до травяных, потаенных горизонтов воля; воля пахла живой влажностью, крепким настоем луговых трав и молодого сена. Ему еще никогда в жизни не бегалось так легко. Попал на накатанную колесами низинку, копыта отбивали четкий ритм, и, раздраженный тем ритмом, он нарочно ускорял бег, догоняя самого себя и рассыпая по крутой шее густую белую гриву. Не было ни хомута, ни оглобель, и никто не дергал за вожжи, указывая путь.
Дорога упала в заросший ивняком рукавчик, перепрыгнула корни и сухой хворост и резко свернула в сторону, вдоль пересохшего русла. Под ноги белому коню стелилась высокая, не тронутая косой, совсем как в недавних видениях, трава. Слегка светились сквозь сумерки приглаженные логова ветров, темнели стрелки щавеля, и вкусно влекли клевера. Шептало нырнул в запахи. Мокрые полевицы щекотали брюхо и грудь, он нагнул шею, окунул голову в травы, что аж чвиркали под копытами. А темно-зеленым волнам не было конца: тугие, лохматые гривы хлюпали о грудь, повивали ноги, хватались за высоко поднятые копыта и тянули в глубь.
Утомившись от наплыва впечатлений, Шептало остановился, насторожил уши и опасливо скосил глаза. Он был один-одинешенек на всю окрестность: молчала трава, молчало поодаль громадье копен, похожих на всадников, что уснули с поднятыми забралами - неподвижными контурами аистов, все утонуло в бескрайней, немой тишине. Белый конь задрал голову, опьянело заржал, не в силах сдержать буйной радости. На ржание белого коня коротким клекотом отозвался аист - клекот захлебнулся в торжественной задумчивости, и снова все стихло, казалось, навеки. Шептало упал на спину, покатился по мякоти, с наслаждением подминая траву и смеясь, как умеют смеяться только лошади - голосисто и призывно. Над ним висели согнутые в коленях ноги, а над ногами - половина неба, волосатого, темного, половина густо-синего, с яркими блестками звезд. Шептало надменно полоснул копытом звезду и застыл, будто ждал искру.
Внезапно по волосатой облачности чиркнуло болезненно белым, словно из сыромятной плетеным сиянием. Шептало почти конвульсивно крутанулся, перевернувшись и резко поднялся на ноги. Еще долго не мог прийти в себя, растерянно принюхиваясь к измятой траве,-- сегодня он впервые испугался молнии. Неприятное воспоминание засосало в груди: жара, выгоревшее небо, шелест соломы по стерне, щемит спину, искусанную слепнями, косари обедают. Шептало забредает в овес и отчаянно катится по хрустящей сухой волне: кнут острый, как коса,- из цепкой белой сыромяти; он бежит по стерне, а кнут жалит, жалит...
Ночная влага стала неуютной, неудобной, будто стойло весной, когда нет подстилки… Из-за копен, от реки, веяло теплом. Белый конь радостно направился туда, полоща бока между шершавых сенных ладоней и раскачивая на стогах одноногих, потревоженных грозой аистов. Копны пахли медом ,зимней ночью, когда метель бессильно бьется в стены, шелестит по двери сыпучим снегом, а в конюшне душно и дремотно.
Но с каждым шагом к реке сенной дух отступал перед пьяным наводненьем еще дневного тепла и тревожной водяной влажности, от которой глубже дышалось и хотелось бежать, брыкатися, ржать. Когда же берег упал, обнажив бронзовую спину неподвижной, сонной воды, Шептало не выдержал и побежал, цепляясь за корневища ивняков, увязая в песке и задыхаясь от неизвестной до сих пор, невыносимой, и все же сладкой жажды, которую легко было утолить живой, а не ржавой водой. И он рванул вдоль берега, по мелководью.
Молотил копытами тепловатые волны, брызги вкусно щекотали губы. Шептало шурхнул в глубину и поплыл, оглушенный шумом, пенистым водоворотом, который поднялся вокруг него. Будто перезрелые яблоки, по небу прокатился невидимый грохот и упал где-то поблизости, за лесом... Это были лучшие минуты Шепталовой жизни. Никогда до сих пор и уже никогда потом белый конь не чувствовал себя таким наполненным живлющей силою природы - от травяных волн до белых громов в вишине. Вышел на сизую песчаную косу и, стряхнув воду, почувствовал себя таким сильным, что снова заржал, на этот раз грозно и боевито, перекликаясь с громами. Теперь ему захотелось спокойно напиться, и он пошел по сизой косе до залива. Пил скупыми глотками, потягивая воду сквозь зубы и жалея, что уже утолил жажду.
Вдруг небо над Шепталом натянулось, словно вожжи на косогоре, не удержало, треснуло пополам, в трещину плеснуло яркостью, и Шептало увидел в водяном зеркале себя - непривычно белого, аж до боли в глазах. Удивленный, он постоял, не двигаясь с места, чтобы не взмутить воды, пока небо снова зажглось, и снова увидел свою чистую, прекрасную белизну.
Первые капли крошечными копытцами пробежали по затону - начинался дождь. Шептало побрел к леску - горькая правда, неожиданно открытая, огорчила его. В течение всей жизни в конюшне он обманывал себя: он уже давно не был белым конем. Он был грязновато-серым, пепельным и только теперь, искупавшись в реке, снова стал ослепительно-белым красавцем, похожим на древних предков, которые царствовали на цирковых аренах. Теперь понятно, почему Степан осмеливался хлестать его кнутом, как и всю остальную бригадную скотину.
Опушка леса, насквозь промытая дождем и прочесаная ветром, гривасто раскачивалась, будто головы лошадей в степи. В шепелявых зарослях было темно, мокро и сиротливо. Белый конь трепетно отпрянул - сосны глухо стучали о землю молодыми шишками.
«Степан действительно бывает очень злой. Словно что-то находит на него, но с кем этого не случается, да еще при такой службе. Сколько нас на одни плечи! А разве эти гнедые, серые, перистые, вороне, седые понимают?» Шепталу вдруг захотелось услышать Степанов голос, добро сунуться мордой в его протабаченные ладони, пусть даже ударит, отчитает. Белому коню бывало всегда по-настоящему горько, когда его оскорбляли и били, но вскоре у Шептала просыпалась виноватая доверчивость к обидчику. Раньше в подобном случае он упрекал себя за отсутствие гордости, но теперь, среди пустынного темного щелочи, эта доверчивость была желанная и приятная. Она соединяла его с селом, со Степаном, как и недоуздок, что время от времени позвякивал.
Шепталу подумалось, что весь сегодняшний вечер - и когда бежал, вырвавшись из мальчишечьих рук, и когда вигуливался среди высоких трав и в реке - он чувствовал властную Степанову руку. Так застоялый жеребец соревнуется с ветром в прытком беге по кругу, натянув длинные вожжи, один конец которых держат сильные руки. Но эта горькая правда уже не всколыхнула Шептала, он только прижал уши и ускорил бег. Дождь утих, только небо все еще вспыхивало холодным белым пламенем, выхватывая из темноты белого коня, что спешил к селу размокшим проселком. На улицах, между плетней, стояли широкие лужи, и когда снова вспыхнула молния, Шептало увидел в них свое отражение. Он озабоченно остановился, думая, как удивится Степан. И лошади удивятся, потому что никогда не видели его такого белого, хорошего. Степан посчитает, что он хочет выделиться, показать норов. А действительно, кому и что докажешь? Только себе хуже сделаешь. Уж лучше и дальше притворяться сереньким и покорненьким. Сегодняшнее перешумит. Пусть завтра в привод отправит ли до города, а потом они с конюхом поладят. Недаром же белым лошадям дан разум. Главное, чтобы он, Шептало, знал о белизне, а на чужой глаз лучше остаться прежним.
Шептало ступил несколько шагов, ударился в грязь и покатился по дорожной хляби. Когда поднялся на ноги, уже не был белым конем; к утру земля подсохнет, осыплется, и он станет таким же серым, каким был до сих пор. Бывлое спокойствие и рассудительность вернулись к Шепталу. Конечно, бригадный двор заперт, но перелаз между конюшней и клуней с одной низкой жердью.
Двор знакомо пах перепревшей травой и овсянкой. В конюшне не светилось. Степан спал. Лошади дремали в изгороди, под навесом. Возле амбаров сонно бил в рельс сторож. Шептало обошел забор - ворота плотно притворенные и взятые на ошейник. Белый конь, насколько смог, просунул голову между двух жердей изгороди и задремал, утомленный бестолковым блужданьем...

ВОЛОДИМИР ДРОЗД
 
 
 
germiones_muzhgermiones_muzh on April 1st, 2019 09:09 pm (UTC)
- это не перевод. Это я так, сметал на скорую руку - только чтоб создать представленье. Ибо рассказ действительно интересный: болезненно-красив, как... сравните сами