germiones_muzh (germiones_muzh) wrote,
germiones_muzh
germiones_muzh

БЕЛЫЙ КОНЬ ШЕПТАЛО (дуже мазохістська алегорія). - II серия, заключительная

...мать впрягали в лесникову двуколку, а он бежал сбоку зелеными краями дорог, заглядывал в зеленые сумерки чащи, заходил по колено в оранжевые лесные ромашки и, напуганный птицей порхнувшей из-под копыт, мчался по лесной дороге вдогонку статной белой кобылице. То было детство, и пахло оно молоком и клевером. Потом они до самого вечера паслись вдвоем на лесных полянах и просеках, и мать рассказывала про гордых белых лошадей - его дедов и прадедов, что гарцевали на залитом разноцветными огнями помосте, и любоваться их красотой каждый вечер сходились человеческие толпы. Всю жизнь цирк для него притягательно, умопомрачительно пах праздничностью городских утренних улиц. А в этих властных ароматах глубоко прятался пьянящий дух забытой свободы, что просочился сквозь сотни поколений белых коней и неожиданно всколыхнул Шептало.
Он так и не подошел к корыту, хотя очень хотел пить, но толкаться сейчас между потных тел было свыше его сил. Стоял чуть в стороне, жадно нюхая влажный песок, и прислушался к своим грезам, похожим на вспыхивающие предрассветные сны. А в тех рожденных запахом снах красивые белые лошади бродили в ложащейся серебристыми волнами траве, купали сильные тела в чистых реках и выходили из воды на песчаные косы, как будто на залитые огнями цирковые арены. Возле свободных лошадей тоже жил страх, но другой, не Шепталов страх перед Степаном, а будоражащий, живительный страх, что звал к отважной борьбе, к состязанью.
- Ишь, не пьет чертова скотина, - послышался хриплый Степанов голос, прогоняя видение.- Надевай недоуздок и веди, а то не успеете. Кабы дождь не собрался - гляди, какое идет...
Сразу послышался шорох босых мальчиковых ног, цепкие руки пригнули голову белого коня, ловко накинули недоуздок и властно потянули к себе. Шептало бездумно, с привычной покорностью ступил несколько шагов за босым мальчишкой и вдруг с мучительной ясностью, как никогда раньше, почувствовал свою неволю. Перед глазами поплыла вытоптанная собственными копытами одинаковая, сухая земля, диркотил прИвод, тарахтело колесо по мостовой, свистел кнут и разражался бранью Степанов голос. Шептало задрал голову - ноздри дразнило острым запахом свободы.
- Но-но! - строго крикнул мальчишка, тыкая кнутовищем конское бедро. - Не балуй!
И тогда произошло неожиданное для мальчишки, для Степана и для самого Шептала. От этого снисходительно-пренебрежительного прикосновения его брезгливо передернуло и подняло. Белый конь с неслыханной силой дернулся, вырвал конец повода, дико поднялся на задние ноги, бешено стреляя страшными, кровавыми глазами. С той минуты он был настоящим белым конем, отважным и отчаянным, как его далекие предки. Мальчишка отшатнулся, в страшном недоумении онемел Степан, а Шептало легко опустился на передние ноги, сбил копытами сыпучий песок, перепрыгнул ров и помчался через гусиную область в луговую синь.
Вскоре фырканье лошадей, Степанова ругань, тягучий скрип журавля и плеск воды в корыте растаяли, сгинули в вечерней безвести, словно их никогда и не было. Вокруг Шептала росла, ширилась вплоть до травяных, потаенных горизонтов воля; воля пахла живой влажностью, крепким настоем луговых трав и молодого сена. Ему еще никогда в жизни не бегалось так легко. Попал на накатанную колесами низинку, копыта отбивали четкий ритм, и, раздраженный тем ритмом, он нарочно ускорял бег, догоняя самого себя и рассыпая по крутой шее густую белую гриву. Не было ни хомута, ни оглобель, и никто не дергал за вожжи, указывая путь.
Дорога упала в заросший ивняком рукавчик, перепрыгнула корни и сухой хворост и резко свернула в сторону, вдоль пересохшего русла. Под ноги белому коню стелилась высокая, не тронутая косой, совсем как в недавних видениях, трава. Слегка светились сквозь сумерки приглаженные логова ветров, темнели стрелки щавеля, и вкусно влекли клевера. Шептало нырнул в запахи. Мокрые полевицы щекотали брюхо и грудь, он нагнул шею, окунул голову в травы, что аж чвиркали под копытами. А темно-зеленым волнам не было конца: тугие, лохматые гривы хлюпали о грудь, повивали ноги, хватались за высоко поднятые копыта и тянули в глубь.
Утомившись от наплыва впечатлений, Шептало остановился, насторожил уши и опасливо скосил глаза. Он был один-одинешенек на всю окрестность: молчала трава, молчало поодаль громадье копен, похожих на всадников, что уснули с поднятыми забралами - неподвижными контурами аистов, все утонуло в бескрайней, немой тишине. Белый конь задрал голову, опьянело заржал, не в силах сдержать буйной радости. На ржание белого коня коротким клекотом отозвался аист - клекот захлебнулся в торжественной задумчивости, и снова все стихло, казалось, навеки. Шептало упал на спину, покатился по мякоти, с наслаждением подминая траву и смеясь, как умеют смеяться только лошади - голосисто и призывно. Над ним висели согнутые в коленях ноги, а над ногами - половина неба, волосатого, темного, половина густо-синего, с яркими блестками звезд. Шептало надменно полоснул копытом звезду и застыл, будто ждал искру.
Внезапно по волосатой облачности чиркнуло болезненно белым, словно из сыромятной плетеным сиянием. Шептало почти конвульсивно крутанулся, перевернувшись и резко поднялся на ноги. Еще долго не мог прийти в себя, растерянно принюхиваясь к измятой траве,-- сегодня он впервые испугался молнии. Неприятное воспоминание засосало в груди: жара, выгоревшее небо, шелест соломы по стерне, щемит спину, искусанную слепнями, косари обедают. Шептало забредает в овес и отчаянно катится по хрустящей сухой волне: кнут острый, как коса,- из цепкой белой сыромяти; он бежит по стерне, а кнут жалит, жалит...
Ночная влага стала неуютной, неудобной, будто стойло весной, когда нет подстилки… Из-за копен, от реки, веяло теплом. Белый конь радостно направился туда, полоща бока между шершавых сенных ладоней и раскачивая на стогах одноногих, потревоженных грозой аистов. Копны пахли медом ,зимней ночью, когда метель бессильно бьется в стены, шелестит по двери сыпучим снегом, а в конюшне душно и дремотно.
Но с каждым шагом к реке сенной дух отступал перед пьяным наводненьем еще дневного тепла и тревожной водяной влажности, от которой глубже дышалось и хотелось бежать, брыкатися, ржать. Когда же берег упал, обнажив бронзовую спину неподвижной, сонной воды, Шептало не выдержал и побежал, цепляясь за корневища ивняков, увязая в песке и задыхаясь от неизвестной до сих пор, невыносимой, и все же сладкой жажды, которую легко было утолить живой, а не ржавой водой. И он рванул вдоль берега, по мелководью.
Молотил копытами тепловатые волны, брызги вкусно щекотали губы. Шептало шурхнул в глубину и поплыл, оглушенный шумом, пенистым водоворотом, который поднялся вокруг него. Будто перезрелые яблоки, по небу прокатился невидимый грохот и упал где-то поблизости, за лесом... Это были лучшие минуты Шепталовой жизни. Никогда до сих пор и уже никогда потом белый конь не чувствовал себя таким наполненным живлющей силою природы - от травяных волн до белых громов в вишине. Вышел на сизую песчаную косу и, стряхнув воду, почувствовал себя таким сильным, что снова заржал, на этот раз грозно и боевито, перекликаясь с громами. Теперь ему захотелось спокойно напиться, и он пошел по сизой косе до залива. Пил скупыми глотками, потягивая воду сквозь зубы и жалея, что уже утолил жажду.
Вдруг небо над Шепталом натянулось, словно вожжи на косогоре, не удержало, треснуло пополам, в трещину плеснуло яркостью, и Шептало увидел в водяном зеркале себя - непривычно белого, аж до боли в глазах. Удивленный, он постоял, не двигаясь с места, чтобы не взмутить воды, пока небо снова зажглось, и снова увидел свою чистую, прекрасную белизну.
Первые капли крошечными копытцами пробежали по затону - начинался дождь. Шептало побрел к леску - горькая правда, неожиданно открытая, огорчила его. В течение всей жизни в конюшне он обманывал себя: он уже давно не был белым конем. Он был грязновато-серым, пепельным и только теперь, искупавшись в реке, снова стал ослепительно-белым красавцем, похожим на древних предков, которые царствовали на цирковых аренах. Теперь понятно, почему Степан осмеливался хлестать его кнутом, как и всю остальную бригадную скотину.
Опушка леса, насквозь промытая дождем и прочесаная ветром, гривасто раскачивалась, будто головы лошадей в степи. В шепелявых зарослях было темно, мокро и сиротливо. Белый конь трепетно отпрянул - сосны глухо стучали о землю молодыми шишками.
«Степан действительно бывает очень злой. Словно что-то находит на него, но с кем этого не случается, да еще при такой службе. Сколько нас на одни плечи! А разве эти гнедые, серые, перистые, вороне, седые понимают?» Шепталу вдруг захотелось услышать Степанов голос, добро сунуться мордой в его протабаченные ладони, пусть даже ударит, отчитает. Белому коню бывало всегда по-настоящему горько, когда его оскорбляли и били, но вскоре у Шептала просыпалась виноватая доверчивость к обидчику. Раньше в подобном случае он упрекал себя за отсутствие гордости, но теперь, среди пустынного темного щелочи, эта доверчивость была желанная и приятная. Она соединяла его с селом, со Степаном, как и недоуздок, что время от времени позвякивал.
Шепталу подумалось, что весь сегодняшний вечер - и когда бежал, вырвавшись из мальчишечьих рук, и когда вигуливался среди высоких трав и в реке - он чувствовал властную Степанову руку. Так застоялый жеребец соревнуется с ветром в прытком беге по кругу, натянув длинные вожжи, один конец которых держат сильные руки. Но эта горькая правда уже не всколыхнула Шептала, он только прижал уши и ускорил бег. Дождь утих, только небо все еще вспыхивало холодным белым пламенем, выхватывая из темноты белого коня, что спешил к селу размокшим проселком. На улицах, между плетней, стояли широкие лужи, и когда снова вспыхнула молния, Шептало увидел в них свое отражение. Он озабоченно остановился, думая, как удивится Степан. И лошади удивятся, потому что никогда не видели его такого белого, хорошего. Степан посчитает, что он хочет выделиться, показать норов. А действительно, кому и что докажешь? Только себе хуже сделаешь. Уж лучше и дальше притворяться сереньким и покорненьким. Сегодняшнее перешумит. Пусть завтра в привод отправит ли до города, а потом они с конюхом поладят. Недаром же белым лошадям дан разум. Главное, чтобы он, Шептало, знал о белизне, а на чужой глаз лучше остаться прежним.
Шептало ступил несколько шагов, ударился в грязь и покатился по дорожной хляби. Когда поднялся на ноги, уже не был белым конем; к утру земля подсохнет, осыплется, и он станет таким же серым, каким был до сих пор. Бывлое спокойствие и рассудительность вернулись к Шепталу. Конечно, бригадный двор заперт, но перелаз между конюшней и клуней с одной низкой жердью.
Двор знакомо пах перепревшей травой и овсянкой. В конюшне не светилось. Степан спал. Лошади дремали в изгороди, под навесом. Возле амбаров сонно бил в рельс сторож. Шептало обошел забор - ворота плотно притворенные и взятые на ошейник. Белый конь, насколько смог, просунул голову между двух жердей изгороди и задремал, утомленный бестолковым блужданьем...

ВОЛОДИМИР ДРОЗД
Tags: Шептало
Subscribe

  • из цикла О ПТИЦАХ

    АРКТИЧЕСКИЕ ПРОЗВИЩА: ЧЕМ ГЛУП ГЛУПЫШ, ТУП ТУПИК, НЕЛЕПА ОЛЯПКА И НЕОТЕСАНА ОЛУША север суров, выжить непросто. Бьёт как рыбу об лёд, морит…

  • одежда для "писающего мальчика"

    кста, зимой в Брюсселе сыровато - и ветер пронизывающий. Но знаменитый писающий вфонтан мальчик на Гранд-плас, хоть он и был создан голым…

  • поединок мессира де Сурдеваля (Брюссель, 1537)

    в одном из посольств короля Франции Франциска I к императору Карлу V посла - кардинала Жана Лотарингского - сопровождал в числе прочих дворян мессир…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment