germiones_muzh (germiones_muzh) wrote,
germiones_muzh
germiones_muzh

Category:

ЗА ЦАРЕВИЧА. ТРИ ВЕНЦА (повесть о смутном времени. 1603). - VIII серия

-- …сколько же тебе причтется?
Старик-еврей с умильной ужимкой склонился еще ниже и без конца заморгал.
-- Сто дукатов вашей светлости не много будет?
Несообразное требование поразило даже известного своею щедростью князя Адама.
-- Сто дукатов? -- переспросил он. -- Это за что же? Ведь припасы-то у нас, чай, все свои были?
-- А про турицу-то, ваша светлейшая ясновель-можность, забыли? Пхе!
-- Да туры будто у нас на Волыни уже такая редкость?
-- Туры-то не редкость, -- отвечал изворотливый еврей, подобострастно осклабляясь и подмигивая сидевшему рядом с князем царевичу, -- но цари московские -- уй-уй какая редкость!
Царевич усмехнулся, а князь рассмеялся и крикнул своему казначею, чтобы тот отсчитал корчмарю требуемую им сумму.

Глава восьмая
В ГОЛОВЕ ПАННЫ МАРИНЫ НАЗРЕВАЕТ ПЛАН
Пока названный царевич Димитрий, а с ним и новый гайдук его, под палящими лучами июльского солнца в удушающих облаках пыли, безостановочно мчались навстречу неведомой судьбе своей, судьба их была более или менее уже предрешена: предрешена в отдаленном Самборе молодою девушкой, существования которой ни один из них еще не подозревал. Девушка эта была первая самборская красавица и привередница -- панна Марина Мнишек, младшая и любимая дочь Сендомирского воеводы, Юрия Мнишка.
Пан воевода только что окончил продолжительное совещание с тремя монахами: двумя иезуитами и одним бернардинцем, присланными к нему папским нунцием в Кракове, Рангони, как панна Марина, выжидавшая только, казалось, ухода монахов, впорхнула в кабинет отца.
-- Что тебе, мое сердце? -- с оттенком неудовольствия спросил пан Мнишек, который, видимо, утомленный предшествовавшими прениями, разлегся на диване и, тяжело дыша, отирал платком свое голое, блестящее, как полированная слоновая кость, темя, на которое с затылка только был тщательно зачесан седой оседелец.
Молодая панна, ластясь, подсела к старику и, достав из кармана свой собственный фацелет (платок) тончайшего полотна, опрысканный эфирным раствором амбры, нежно провела платком по его лбу, а в заключение поцеловала его в самое темя.
-- Вот так! -- сказала она, с улыбкой глядя на него. -- Что, разве не легче?
-- Легче; но я устал моя милая, очень устал...
-- Безбожные патеры!
-- Тише, дитя мое...
-- И чего им от вас нужно?! Ну, скажите, папа, чего им нужно?
-- Это, милая, государственная тайна. У тебя же еще один ветер в голове...
-- Без ветра, папа, никак нельзя: без него бы все на свете застоялось и сгнило; ветер очищает воздух.
И в подкрепление своих слов, она обмахнула опять лицо отца своим платком и обдала его при этом ароматом амбры.
-- Экий язычок! На все ответ найдется, -- заметил пан Мнишек, с умилением взглядывая снизу в сверкающие глазки дочери.
-- Ну, да Бог с ними, вашими патерами! -- сказала она. -- Я и без того прекрасно знаю, что разговор у вас был об этом московском царевиче, который точно с неба свалился. Ответьте мне, папа, только на один вопрос: в самом ли деле это заколдованный принц, или он только прикидывается им?
-- Гм... Да тебе-то, милочка, на что? Что за странные для девушки вопросы ни с того, ни с сего?
-- Видно, есть с чего... Так что же, говорите: принц он или нет?
Пан Мнишек пристально взглянул в глаза дочери. Она глядела на него не менее зорко и смело, нетерпеливо потопывая ножкой по полу.
-- Ты, Марина, у меня ведь известная фантазерка: в безумной головке твоей, верно, опять какая-нибудь шальная идея родилась?
-- Шальная ли, увидите когда нужно. А теперь отвечайте мне: кто этот таинственный незнакомец, выдающий себя за русского царевича? Отвечайте, пожалуйста, по совести! Вы не знаете, папа, сколько от этого зависит и для вас, и для меня!
Пан воевода озабоченно насупился и покачал головой.
-- Что я скажу тебе? Кто заглянет ему в душу?
-- Так вы сами, значит, не совсем уверены в нем? -- продолжала допытываться панна Марина, и возбужденные черты ее подернулись тенью разочарования. -- Это, конечно, грустно, очень грустно; но... все равно, принц он или нет, есть ли у него надежда захватить венец царский?
-- Ежели король наш Сигизмунд и сейм польский не откажут ему в своей помощи -- без сомнения.
-- А эти посланцы папского нунция из Кракова прибыли сюда к вам, конечно, по этому же делу?
Пан Мнишек не мог скрыть своего изумления по поводу дипломатического чутья дочери.
-- Ты, милая моя, право, иезуит в юбке!
Панна Марина тихонько засмеялась.
-- Была, значит, в хорошей школе! Недаром вы окружили теперь и себя, и меня иезуитами.
-- Не шути с огнем! -- укорительно заметил отец. -- С иезуитами считаются теперь и крупные государственные мужи, преклоняется перед ними и власть королевская. Они же возложат на голову нашего августейшего монарха наследственную корону шведскую, которая была у него насильственно отнята... (- Сигизмунд III Польский был сыном шведского короля Юхана III Вазы. Он был шесть лет и шведским королем – но потерял этот престол в 1599. Стремясь вернуть польский трон, Смигизмунд вовлек Польшу в тяжелую десятилетнюю войну. – germiones_muzh.)
-- Договаривайте, папа.
-- Что договаривать? И то проболтал уже лишнее. Политика -- не женское дело.
-- Так я вам доскажу. Иезуиты ваши подбивают короля поддержать этого претендента на московский престол (царевич ли он или нет -- для них все равно) с тем, чтобы он потом, в свой черед, помог королю вернуть себе шведскую корону. Не так ли?
Старик Мнишек развел руками.
-- Кто тебе это все выдал?
Дочь коснулась указательным пальцем своего высокого, выпуклого лба.
-- Вот эта безумная головка. Политика, как видите, иногда и женское дело. Стало быть все это верно? Хорошо. А иезуиты-то из чего хлопочут?
-- Как из чего? Чтобы восстановить прежнее могущество польского народа (- ну да, ну да! – germiones_muzh.), исповедующего их святую римскую веру.
-- Вы думаете? Какое дело настоящему иезуиту до того или до другого народа? Нет, у них совсем другое на уме.
-- Другое?
-- Торжество истинного Христова учения: им надо обратить в римскую веру нового русского царя, а через него и весь народ русский.
-- А что ведь? И то, пожалуй, так! Ай да умница! Тебе самой бы, право, восседать на престоле.
-- Чего нет, то может еще статься.
Пан воевода от изумления, от испуга даже рот разинул.
-- Как? Что ты говоришь?
-- Молчание, папа! Еще время не приспело. Как ваши иезуиты ни хлопочут -- одним без меня, поверьте, им ничего не добиться. Теперь заколдованный принц, как слышно, в Дубне у князя Острожского, которому князь Адам почему-то счел нужным раньше других его представить.
-- Потому что-то -- первый защитник русских и православных на Волыни! -- не без горечи пояснил пан Мнишек. (- этот ресурс самозванец, конечно, тоже должен был использовать. – germiones_muzh.)
-- Хорошо. Но после-то князя Острожского к кому он его повезет на поклон? Разумеется, к родному брату своему, Константину, в Жалосцы...
-- И ты хочешь теперь же ехать туда, как бы им навстречу? Боже тебя упаси! Вот сумасбродство...
-- Ничего нет проще: про царевича я ничего знать не знаю. Еду же я только в гости к сестре своей, Урсуле. Если тут, в доме ее, я случайно, -- слышите: совершенно случайно, -- застаю проезжего принца, то моя ли в том вина? Что будут они потом и сюда, в Самбор, -- я верю. Но видеть его раньше того, как бы мимоходом, мне решительно необходимо, чтобы присмотреться и окончательно решиться. Я нахожу даже более осторожным, если вы, папа, не будете там со мною, чтобы я гостила у сестры совсем случайно. Не правда ли?
-- Правда... Умница ты у меня, повторяю, разумница, какой другой не найти, -- ей-Богу, так! Но, знаешь, душа у меня далеко не спокойна: а ну, как он и точно самозванец и проведет тебя...
-- Меня-то? -- самоуверенно улыбнулась хорошенькая панна. -- Это мы еще посмотрим: кто кого проведет!
-- Ах, дитя мое, ах-ах! -- вздохнул пан Мнишек, с озабоченным видом поглаживая рукою цветущую щечку дочери. -- Боюсь я за тебя, боюсь: ты так молода; сердечко твое и теперь, думается мне, не совсем свободно...
Облачко грусти пробежало по ясному челу девушки.
-- Вы, папа, говорите про пана Осмольского?
-- Да, про него. Что он к тебе неравнодушен, как многие другие польские рыцари, ты сама, конечно, заметила еще раньше меня. Но он также богат, умен, занимает при мне видное место -- региментаря, и сам дослужится, надо думать, до воеводства; он храбр, честен, скромен -- рыцарь в лучшем смысле слова...
-- К чему вы, папа, мне все это говорите! Будто я этого и без вас не знаю? -- с сердцем перебила панна Марина и вся заалелась.
-- Говорю потому, что мне больно за тебя...
-- А мне-то, вы думаете, не больно? Но тут я могу не только сама занять такое высокое место, какое ни одной из моих подруг и во сне не снилось, -- я могу оказать своей отчизне, своей вере такую услугу, которая никогда не забудется и занесет мое имя на страницы истории рядом с самыми почетными именами!
Пан воевода слушал свою красноречивую дочку с возрастающим восхищением; при последних словах ее он поймал на воздухе ее жестикулирующую руку и, поднеся к губам, приложился губами к кончикам ее стройных пальцев.
-- Преклоняюсь перед вашим не женским умом, пани!
Так-то, еще за несколько дней до приезда в Жалосцы царевича Димитрия, панна Марина Мнишек явилась туда в сообществе двух любимых своих фрейлин: Муси (то есть Маруси) Биркиной и Брониславы Гижигинской. День спустя прибыли туда из Самбора еще трое гостей по взаимному соглашению папских легатов: один из них, бернардинец, патер Сераковский, в действительности также иезуит, но тайный, и уже от себя -- двое искателей руки панны Марины: вышеупомянутый пан Осмольский и его соперник, пан Тарло, -- последний, как выяснилось вскоре, также тайное орудие иезуитов…

ВАСИЛИЙ АВЕНАРИУС (1839 – 1923)
Tags: за царевича
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments