germiones_muzh (germiones_muzh) wrote,
germiones_muzh
germiones_muzh

БЕЛЫЙ КОНЬ ШЕПТАЛО (дуже мазохістська алегорія). - I серия из двух

...темнеет; вдруг
на поляне - конь - одинок.
Р. М. Рильке

босой подпасок тянул через бригадное дворище кнут – холодно сверкало проволочное охвостье. Шепталу свело спину: как-то весной он задремал в приводе, подпасок едко хлестнул, проволоки порвали кожу, ранка, понравившаяся слепням, до сих пор не заживала. Мальчишка приблизился к изгороди и лихо стрельнул кнутом, аж эхо прокатилась от гумна, что на краю села, и седой гадюкой повисла пыль. Лошади, грызя и толкая друг друга, шарахнулись от выстрела в угол. Той живой, наполоханою волной Шептала смяло, прижало к жердей; остро пахло потом, он брезгливо подобрал губы и весь съежился - с детства ненавидел табун, гурт и в изгороди, и на пастбище хотел быть один. Сначала бригадные лошади смеялись этому, потом привыкли и сами стали обходить Шептала. Мальчик приблизился к конюшне, заглянул в темную прорубь дверей:
- Дядя Степан! Завфермой сказал, чтобы вы для прИвода (крутить силосорезку. - germiones_muzh.) лошадку прислали. Потому что назавтра свиньям зелени нет.
Шептало насторожил уши. Неприятная, знакомая вялость - предвестница всевозможных неприятностей - закрадывалось в грудь. Сегодня субботний вечер, работу закончили раньше, и он наслаждался покоем и тешил себя надеждой на завтрашний отдых. Конечно, если утром не погонят в город. Но он надеется на Степанову доброту. С конюхом у него особые отношения. Другие лошади это чувствуют, поэтому и недолюбливают Шептала. Степан никогда не бьет его, разве ненароком в группе зацепит кнутом или при постороннем стегнет. Никогда не посылает на тяжелую работу, если есть кого другого послать. Потому что он, Шептало, конь особенный, конь белый, а если и попал в это бригадное стадо, то благодаря злому случаю, причуде судьбы. Настоящее место ему не здесь, неизвестно, где он может оказаться завтра. И Степан это понимает. Степан - маленький человечек, даже не белый, а какой-то землисто-серый, с грязными, корявыми ручищами. Но даже он своим приземленным умом понимает временность своей власти над Шепталом.
Лошади успокоились, разбрелись по загону. Шептало снова остался один. В дверях появился Степан, остановился на пороге, пристально смотрел на лошадей; от этого взгляду вялость обняла грудь и покатилась до колен, что предательски задрожали. Шептало впервые пожалел, что оказался на виду. Хотелось протолкнуться в середину табуна, потеряться между ребристых лошадиных тел. Он притворился, что не замечает конюха, склонил голову к увядающей траве.
«На меня укажет, обязательно на меня»,- думал трепетно, на всякий случай, чтобы неприятность не была неожиданной, хотя наверное знал, что Степан его не потревожит.
- Шептала возьмешь,- сказал конюх пацану. - Только подожди, напоЮ.
Белый конь поднял голову И жалобно посмотрел на Степана большими водянистыми глазами. Приятность теплого вечера умирала, опадала, как жухлый лист под буйным порывом осеннего ветра. Думка о работе окрашивала все в темные, холодные тона. Среди всех работ он больше всего недолюбливал крутить привод и ездить в город, хотя другие лошади считали это самым легким. Весь день, до темноты, ходить по кругу, топтать собственные следы - в этом было что-то унизительное. А еще унизительнее катить заставленный корзинами и бидонами воз серединой утренней городской улицы - колеса тарахтят по мостовой, тарахтят бидоны, шатаются корзины, кудкудакают куры, гогочут гуси. Вокруг же столько празднично одетого народа, столько лошадей из соседних сел, и все видят позор его, белого коня. Если уж быть откровенным до конца, то он стеснялся упряжи, стеснялся положения рабочей скотины, которую можно запрягать, погонять, хлестать кнутом каждому Степану... Хоть и выпадали минуты, когда он в своем унижении остро, сладко превозносился (его, белого коня, взнуздали, заковали в хомут, поставили под дугу; пусть будет стыдно людям, которые это сделали), но это была слишком недолгое и безперспективное утешение.
Шептало старательно, чтобы не выказать огорчения Степановым решением, жевал скошенную утром траву, между которой хоть и попадались его любимые конюшинки (- клевер. – germiones_muzh.), но сейчас казались пресными. «Я на базар завтра не поеду, да и не перетрудился днем, обурини возил. Другие, едва развиднеется, в города потрусЯт, дать передышку надо...»- рассуждал Шептало, и в лошадиных глазах медленно светлело. Ему хотелось как-то оправдать Степана, доказать, что тот не имел кого послать в привод и только из-за этого потревожил Шептала. Так было легче - через горькую тоску перекидывался мостик. А может, конюх боится, что никто из лошадей, кроме него, не успеет к ночи порезать зелень и свиньи останутся завтра голодные? Пожалуй, именно так. Они, люди, знают: на Шептала можно положиться. Такой покорный и трудолюбивый, только вожжой дёрни, уже слышит, уже понимает, подгонять не приходится. Он своего достиг, сумел притвориться; они поверили - разве не должен гордиться своим умом и выдержкой? Еще когда его, молодого и гордого, впервые оседлали, гоняли по области до седьмого пота, хлестали до кровавых рубцов на боках и привели в отряд напрочь измочаленного, обессиленного, - инстинкт белого коня подсказал ему, что рано или поздно люди сломят его. Против ветра долго не пробежишь, и разумнее до времени притвориться покоренным, оставшись в душе свободным, чем быть покоренным по-настоящему. Первые годы упряжной жизни он побаивался, чтоб люди не разгадали, что он только притворяется покорным, и рвал оглобли из последних сил. К тому же лучше тянуть, не ожидая кнута, чем глотать унизительные подстегиванья. В этой добровольной напряге было что-то от самостоятельности, от свободы. Но теперь никто не сомневался в его тщательности, и он иногда позволял себе стишить шаг, тянуться за красными кистями клевера на обочине дороги. Заметив на дорожном песке нетерпеливую тень человека, укоризненно косил глазом, мол, вы же меня знаете, это я так, подшучиваю, и спешно переходил на галоп.
Степан вышел из конюшни, пощелкивая длинным, словно поле в жаркий день, кнутом, открыл ворота ограды. Лошади, опасливо косясь на кнут, зашаркали усадьбой к бригадным воротам. Шептало, как всегда, переждал, когда кончится давка в проходе, и вышел последний. Из всей нынешней жизни тяжелее всего угнетала его это толкучее трижды на день путешествие до колодезного корыта. Уже много лет - как его отняли от матери - никто не спрашивал Шептала, хочет он пить или нет, а только открывали изгородь, хлестали кнутом и гнали узкими переулками, где от густой пыли было так же тесно и душно, как и от потных, горячих лошадиных боков. Со временем жажда начала напоминать о себе перед общим водопоем. Воды в корыте часто не хватало; чтобы не цедить сквозь зубы ржавую муть, Шептало и сам вынужден был толкаться и лезть вперед, в тесноту, будто обычный конь.
Кто-то задел Шептала копытом - две молодые кобылки затеяли посреди улицы, за несколько шагов от Степана, шуточную драку. «Мало вас сегодня гоняли, - злобно подумал белый конь, отходя в сторону. - И как этот Степан терпит? Я навел бы порядок. Водопой-то водопой, а нечего приплясывать, будто в цирке».
Вообще, он никогда не понимал ограниченности некоторых лошадей, которые стремятся на каждом шагу перечить, огрызаться, показывать свой характер. Будто этим чего-то добьешься, кроме кнута. С унылым высокомерием наблюдал Шептало, как степанов кнут разгонял в разные стороны молодых кобылок; в этих вороных, седых, гнедых, перистых так мало ума, что просто диву даешься. Особенно когда видишь все немного сбоку, как сейчас. Сколько нужно было дней тихой, незаметной борьбы, пока Степан смирился, что Шептало идет на водопой чуть сбоку, чуть позади, будто он совсем не бригадный, а сам по себе! Нет, он не бунтовал, не лез под кнут, а только отставал ежедневно на полголовы, на полшага и оглядывался на конюха, вкладывая в тот взгляд весь ум белого коня: мол, ты же знаешь, я не подведу, я иной, чем они, нас с тобой таких только двое...
Красное солнце опускается в развьюженную пыль, из-за леса - краешек грозово-синего тучевого холода. В глубине выпуклых Шепталовых глаз - розовая дрожь, словно без подков ступает по льду. Зато сколько независимости в крутом изгибе шеи, в густой гриве, в размеренном ритме стройных ног! Такие минуты искупают и бессмысленное кружение в приводе, и стыд городских утренников, и потасовку вокруг корыта. Он забывает, что сразу после водопоя на него наденут хомут и поведут на ферму, а может, запрягут еще и завтра, и послезавтра, и каждый день, до самой смерти. А когда сдохнет, люди сдерут шкуру, и закопают под леском. Как-то он сам возил туда одного гнедого; из-под попоны торчали красные кости ног, а следом бежали голодные псы и жадно облизывались. - Он все забывает, кроме одного: дрожащей иллюзии свободы и власти. Впереди клубком пыли катит табун за табуном - Степан, а за лошадьми и Степаном - он, Шептало. И можно вдоволь тешиться воображением, что это он, белый конь, гонит к водопою и серых и вороных и гнедых, и перистых. И Степана вместе с ними, всемогущего, милостивого и злого Стефана, а сам ни от кого не зависит и никому не подчиняется. Желтые подсолнухи свисают через плетни, от леса веет прохладой; ночью задождит, они будут ночевать в конюшне, а может, и в привод не будут запрягать. Мысли перепрыгивают, будто плуг на разворотах, спокойные и приятные как летний вечер после работы. Страх проваливается все глубже, взлелеянная в стойле длинными ночами ненависть развеивается, и Шептало поглядывает на конюха снисходительно: он не будет мстить Степану за те случайные удары; без этого нельзя, без этого никакого порядка не было бы среди лошадей. Сладкое чувство прощения и солидарности с конюхом охватывает Шептала. Он поднимает голову и ласково, призывно ржет. Степан оглядывается и, будто впервые заметив Шепталово своеволье, яростно мигает из-под рыжих бровей:
- Ах ты, ленивая погань!
Кнут взлетает в красноватое небо, длинный и гибкий, тонким проволочным охвостьем безжалостно обвивает Шепталу спину и остро впивается в тело. Белый конь от неожиданности высоко подбрасывает задние ноги, спотыкается на ровном месте и, плененный страхом, что всплывает из глубины тела и прыскает холодным потом, забывает все недавние мысли, бросается в гущу, в горячие конские тела - гнедые, вороные, перистые. А кнут догоняет белую спину, сечет, жалит...
Обида была такая неожиданная, потрясающая, глубокая - белый конь не помнил, как миновали длинную улицу и рассыпались по песчаному косогору, ниже которого торчал колодезный журавль, а еще дальше, за выщипанной гусями плоскостью вплоть до самого леса, стелились луга. Он только переставлял ноги, опустив голову до самой земли, пока своевольный конский поток куда-то, - теперь было совершенно безразлично куда, - нёс его. Шептало еще никогда не переживал такого - неожиданно все стало тем, чем было на самом деле - без попон, без украшений, будто выкопанная неожиданно глыба чернозема. Его медленно втягивало глубокое, как пропасть, отчаяние.
На косогоре Шептало остановился, поднял голову с тоскливыми глазами. Его чувствительные ноздри сузились, ожили, губы тревожно обнажили острую подкову зубов. Солнце село, луга дымчато синели, а над лесом беззвучно, угрожающе росла лохматая грива невидимого вороного, что застыл перед огромным прыжком на небо. Пахло травой, цветами, деревьями, болотами, дождем, и все те запахи сливались в один знакомый и бесконечно далекий запах, который вдруг встрепенул Шептала, подхватил, упруго бросил с косогора.
И он побежал, возбужденно фыркая и загребая копытами песок, похожий на короткогривого жеребенка. Мать впрягали в лесникову двуколку, а он бежал сбоку зелеными краями дорог, заглядывал в зеленые сумерки чащи, заходил по колено в оранжевые лесные ромашки и, напуганный птицей порхнувшей из-под копыт, мчался по лесной дороге вдогонку статной белой кобылице. То было детство, и пахло оно молоком и клевером...

ВОЛОДИМИР ДРОЗД (1939 - 2003)
Tags: Шептало
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments