germiones_muzh (germiones_muzh) wrote,
germiones_muzh
germiones_muzh

Categories:

ДЕТИ СОЛНЦЕВЫХ (Санкт-Петербург, 1820-е). - XI серия

...при виде Буниной, стоявшей в одном белье, в сбившемся на сторону чепце, с выпученными глазами и с одеялом в руке, и совсем одетой, свежей, хохочущей Вари, все не спавшие разразились дружным неудержимым смехом.
— Дрянь! — крикнула Бунина и, бросив одеяло на пол, взбешенная и недовольная более всего самой собой, вернулась к своей постели, чувствуя, что глаза детей следят за каждым ее движением.
Она понимала всю комичность своего положения и, желая во что бы то ни стало казаться спокойной, стала медленно одеваться. Как нарочно, одна вещь попадала ей под руку вместо другой. Девушка сердилась, и ей казалось, что дети видят ее досаду, ее смущение, ее ошибки, и смеются над ней. Ей даже слышался их сдержанный смех, и, не глядя в сторону детей, она инстинктивно угадывала, кто смеялся, и давала себе слово отомстить с лихвой…
В восьмом часу воспитанницы, по обыкновению, поодиночке проходили перед мадам Якуниной, показывая ей сначала свои чисто вымытые руки и ровно остриженные ногти, потом, сделав несколько шагов перед ней, спускали пятки башмаков и, показав, что чулки, как и весь остальной туалет, в совершенном порядке, становились в пары и тогда уже надевали пелеринки, завязывали их у горла и накидывали на плечи темные суконные платки.
Было холодно, пасмурно; снег не переставал идти, и несмотря на то, что уже восьмой час подходил к концу, в спальных комнатах было темно и неприветливо. Воспитанницы, предводимые дежурной дамой, двигались как-то сонно, вяло, шаркая ногами. «Ne traînez pas vos pieds! Avancez! (- Не шаркать! Вперед! – germiones_muzh.)» — произнесенное слегка охрипшим голосом, слышалось то тут, то там вместо обычного, чаще всего повторяемого на все лады: «Silence! Doucement! Ne bavardez pas! (- Тишина! Молчать! Не болтать! – germiones_muzh.)»
Закончилась молитва. Раздали и съели ломтики черного хлеба, посыпанного солью, к которому Варя, как другие девочки, уже давно привыкла, и воспитанниц, уже более оживленных, повели в классы.
Мадам Якунина была в белом тюлевом чепце, завязанном светло-палевыми лентами у подбородка, и пестрой темной, на манер турецкой, шали, накинутой на форменное синее платье, шла, вздрагивая, кутаясь и зевая закрытым ртом, то впереди своего класса, то, пропустив несколько пар перед собой, по одну или по другую сторону его. Бунина шла рядом с последней парой.
В классе казалось еще темнее, еще неприветливее от тусклых ламп, которые горели не все.
Мадам Якунина подошла к шкафу со всевозможными классными принадлежностями и подозвала к себе Бунину, а воспитанницы в тишине стали чинно размещаться на скамейках перед своими конторками.
Вдруг со второй скамейки послышался чей-то испуганный, но сдерживаемый голос.
— Господи! Mesdames, посмотрите, что ж это такое! Пожалуй, попало и в пюпитр!
Варя, уже сидевшая на первой скамейке с края, вскочила и, живо обернувшись, спросила:
— Что такое? Верочка, что с тобой?
— Поди-ка, посмотри. Ногой не попади в лужу! — крикнула Верочка. — Смотри, и на полу, и тут!
Варя нагнулась к полу и увидела большое чернильное пятно.
— И в пюпитр попало. К счастью, не на тетради. Солнцева, душка, дай клякспапир (- промокашка. – germiones_muzh.), у тебя много.
Варя выхватила из своей конторки большой лист бумаги и стала усердно помогать Верочке вытирать чернильные капли, попавшие через щель в конторку.
— Солнцева! Опять! Ну так и есть! Уж успела. Прекрасно! Вот я тебя заставлю это языком вылизать! — крикнула подошедшая Бунина при виде хлопотавшей у Верочкиной конторки Вари.
— Ну уж это мы тогда вместе! — ответила громко и отчетливо Варя, подняв на Бунину сердитые глаза.
Бунина, уже раздраженная ранее, не выдержала.
— Елена Антоновна! — крикнула она на весь класс, закрывая лицо руками. — Что же это такое? Долго ли это будет продолжаться? И до чего дойдет дерзость этой девчонки?
Елена Антоновна, разбиравшая что-то в шкафу, повернула голову, удивленно и вопросительно посмотрела на пепиньерку.
— Я ей делаю замечание за то, что она разлила чернила, а она…
Бунина не смогла договорить и зарыдала.
В классе поднялся шум. Две-три девочки прикрикнули было на Варю, но все остальные стали заступаться за нее.
Бунина рыдала. Варя, комкая в руках намокший в чернилах лист промокательной бумаги, растерянно поглядывала то на плакавшую Бунину, то на Якунину, подходившую к ней со строгим лицом и нахмуренными бровями. Девочка даже не замечала, что, сжимая в руке мокрую бумагу, перепачкала себе не только руки, но и рукав.
— К доске и передник долой! — крикнула мадам Якунина, взяв Варю за плечо, повернув ее и ловко развязав и стащив с нее передник. — К доске, негодная девочка!
Варя посмотрела широко открытыми глазами на мадам Якунину, на весь класс и, побледнев, не двинулась с места.
— К доске, тебе говорят!
Мадам Якунина повернула Варю и слегка толкнула ее по направлению к доске.
— Это не она! — послышался с задней скамейки робкий голос в защиту Вари.
— Не она! Не она! — подхватили несколько других голосов смелее.
— Не она! Солнцева не разливала! Неправда! Не она! — загудели десятки маленьких детских голосов уже совсем смело.
— Молча-ать! — крикнула мадам Якунина, захлопав по пюпитру линейкой, попавшейся ей под руку.
Дети не унимались. Голоса их слились в неопределенный гул, и нельзя было разобрать, чего они хотят.
— Встать! — крикнула мадам Якунина еще громче. — Молчать! Тише! Ш-ш-ш-ш!..
Бунина, стоя у кафедры, продолжала рыдать.
Дети смолкли не сразу. С минуту еще слышался беспокойный шепот, движение и шарканье ног становившихся между пюпитров и скамеек детей, потом наступила тишина, но ненадолго. Не успела мадам Якунина открыть рот, как откуда-то опять послышался один взволнованный голосок, потом, как и в первый раз, но скорее и решительнее, к нему присоединились несколько голосов, и еще, и еще, все громче, дружнее и сильнее неслось по классу:
— Не она! Не она!
— Нюта! — вызвала мадам Якунина, зажимая уши и стараясь перекричать детей. — Сейчас же замолчите! Все останетесь без родных!
Послышался глухой ропот. Здесь, тут и там зашикали. Несколько отдельных упрямых голосков еще раз крикнули: «Не она!» На них зашикали со всех сторон. Тогда раздался один только голос… Опять зашикали, и затем наступила тишина.
— Нюта, что там такое? Чего вы хотите? — строго спросила Елена Антоновна Нюту Боровскую, считавшуюся лучшей в классе по поведению.
— Солнцева говорит, что чернила разлила не она, что это уже было, когда мы вошли, что она только помогала Тимен вытирать в ее пюпитре, — уклончиво ответила девочка.
— Не Солнцева? Что ж она не скажет? Дурочка! — сказала вдруг мягким голосом Елена Антоновна, покачивая головой.
— Это правда, не она. Она только дала мне свою бумагу и помогала вытирать, — вмешалась ободренная Верочка.
— Солнцева! Поди сюда! Надевай скорее и садись на свое место, — мадам Якунина бросила Варе передник. — Чего же ты молчала, глупенькая? Ведь ни я, ни Глашенька, мы не можем догадываться. Надо было тотчас же сказать: «Это не я». Кажется, не трудно! И язык у тебя есть, насколько мне известно, — продолжала ласково и улыбаясь Елена Антоновна. — Да что это у тебя на руках? Ступай скорее, вымой руки и возвращайся. Ну, живей!
— Садиться! Садиться! — обратилась она к классу. — Готовить тетради и книги. Скорей! Скорей! Сейчас учитель войдет.
И похлопывая линейкой по ладони, мадам Якунина стала переходить от одной скамейки к другой и шутливо заговаривать с детьми, лица которых казались ей или серьезными, или недовольными.
Наконец она прошла к кафедре.
— Она не виновата, ma chère, — сказала Елена Антоновна мягким, певучим голосом, дотронувшись рукой до талии пепиньерки и, заглянув мельком в ее раскрасневшееся, заплаканное лицо, повернулась опять к классу.
Бунина подняла на мадам Якунину глаза, закусила губу и, удерживая слезы, казалось, собиралась что-то сказать.
— Через две минуты он войдет, — добавила мадам Якунина с озабоченным видом и, уходя, обернулась к Буниной и приветливо кивнула ей головой.
Успокоенная и довольная собой, Елена Антоновна поспешно вышла из класса, чтобы позвать классного солдата (- чтоб было ясно: солдат отставной. Именно такие становились дворниками и тому подобным обслуживающим персоналом. Дисциплинированные, можно положиться. - germiones_muzh.) и приказать ему привести в порядок залитый чернилами пол и конторку.
Скоро начался урок, и все пошло обычным порядком.
У Вари, которая встала раньше обычного и не проронила ни слезинки, когда по милости своего врага была наказана и стойко вынесла незаслуженное наказание, разболелась голова.
За обедом она сидела со скучными глазами, горящими ушами и ничего не ела.
— Отчего ты не кушаешь? — спросила Елена Антоновна, подходя к Варе и наклоняясь над ней.
— Мне не хочется! — ответила коротко Варя, подняв на нее глаза и краснея. — У меня голова болит.
Елена Антоновна с жалостью посмотрела на нее, покачала головой, подошла к своему прибору, взяла одну из трех тарелок своего «дамского обеда» и, вернувшись к Варе, поставила перед ней пирожок с вареньем, называемый «розан».
Варя привстала, сделала реверанс и, зная от подруг, что Елена Антоновна отдавала часть своего обеда только в особенных случаях и только своим «любимицам», к которым она никак не могла себя причислить, в недоумении посмотрела на розан с тремя ягодками малинового варенья, симметрично расположенными между загнутых кверху подрумяненных листов из теста. Посмотрела, но не тронула его.
— Эге! Стыдно стало! Она всегда так. Ведь она добрая, ужасно добрая! Накажет несправедливо, а потом и ластится. Солнцева, ешь! Вкусно! На нее нельзя сердиться, право… — зашептала над самым ухом Вари маленькая, востроглазая, с поднятым кверху носиком, соседка с левой стороны.
Варя тронула пальцем тарелку и, не глядя на говорившую, подвинула к ней пирожок, прошептав:
— Хочешь?
— Merci, а ты сама? — спросила вполголоса девочка.
— Не хочу… Возьми пополам с Нютой, — добавила Варя, лениво подняв глаза на соседку с другой стороны.
Девочка разрезала розан, разделила пополам и одну ягодку, протянула Нюте тарелку и сказала:
— Ровно, ровно! Бери, какую хочешь.
Елена Антоновна все видела, но делала вид, что не смотрит в сторону Вари. Она видела, что девочка не стала есть пирожок, видела ее печальное лицо, будто потухшие глаза, усталые движения, и ей вдруг представилась Варя такой, как она первый раз явилась в класс: красивая, длиннокудрая, грациозная маленькая девочка с блестящими весельем глазами, с розовыми щечками и доверчивым, беззаботным видом ребенка, который воображает, что весь Божий мир создан ему на радость.
И ей стало жаль Варю, которую приходилось наказывать или видеть наказанной почти каждый день. «Что же делать? Нельзя, ведь им только позволь, на голову сядут!» — успокаивала себя Елена Антоновна и старалась не думать о личике, поразившем ее своим жалким выражением.
Она беспрестанно вставала со своего места, подходила то к одной воспитаннице, то к другой, но помимо своей воли продолжала думать о Варе весь день. Она чувствовала в своей душе какую-то особенную жалость к ней, и когда уже после четырех часов собралась на время рекреации к себе в комнату, она подошла к Варе.
Варя стояла в ряду смирно, под руку со своей парой и, опустив голову, безучастно смотрела перед собой.
— У тебя все еще болит голова? — спросила Елена Антоновна, прикладывая свою пухлую теплую ладонь ко лбу девочки.
— Болит, вот тут болит, — ответила Варя подняв подернувшиеся слезами глаза и показывая на виски.
— Ничего, пройдет, пойдем в дортуар, уснешь, и все пройдет.
Елена Антоновна взяла девочку за руку, вышла с ней из класса и, проходя коридором, спросила:
— Ты пила когда-нибудь кофе?
— Пила, давно, — ответила Варя, взглянув на нее искоса, — когда мы были дома. Нам, детям, всегда давали по целой ложечке, когда папа и мама пили.
— И ты его любишь?
— Да, очень. То есть любила…
Елена Антоновна привела Варю в свою комнату. На столике перед диваном стоял поднос с двумя чашками, кофейником, накрытым вязаной кружевной салфеточкой, фаянсовая кастрюлечка с остывшими кипячеными сливками, подернутыми густой пенкой, и лоточек с сухарями и длинной французской булкой.
— Садись, я тебе дам чашку кофе. Выпей, и голова перестанет болеть.
Елена Антоновна подошла к маленькому шкафчику красного дерева, открыла его и достала еще чашку. Потом и сама села на диван перед столиком, подняла салфетку и, сняв с раскаленной плитки кипящий кофе, налила немного в чашку.
— Крепок будет! — сказала она, глубокомысленно мотнув головой. — Поди-ка, скажи Софьюшке, чтобы она принесла немного кипятку, да спроси ее, не приходила ли Леночка. И возвращайся скорее.
Варя вышла и, вернувшись через минуту, принесла ответ, что Леночки еще нет, а кипяток Софьюшка сейчас принесет.
Не успела Варя договорить, как в комнату вбежала Леночка, высокая, худенькая, бледненькая девочка лет четырнадцати. Она бросилась к матери, обняла ее и стала громко целовать, то в одну щеку, то в другую, приговаривая:
— У батюшки четыре с крестом, у Монте четыре…
(- она рассказывает про полученные отметки. "У батюшки" - у священника, который преподавал "закон Божий". - germiones_muzh.)
Заметив Варю, она остановилась и удивленно проговорила.
— А-а-а! Ветер подул в другую сторону. Мама, это с чего же вдруг?
Елена Антоновна покачала головой и укоризненно посмотрела в глаза дочери.
— Солнцева, душка, — обратилась Леночка к покрасневшей до ушей девочке, — я очень рада, что ты у нас. Ведь этот котенок был всегда моей особенной симпатией! — сказала она, ни к кому не обращаясь, и, подойдя к Варе, запустила пальцы обеих рук в густые вьющиеся волосы девочки, стала, смеясь, ерошить их. — Прелесть! Право шелк!
— Полно, Лёля, оставь! У нее голова болит! — сказала с напускной досадой Елена Антоновна, нежно глядя на баловницу дочь.
— Ничего, я ее мигом вылечу. Я знаю отличное средство.
— Мое средство лучше! — перебила Елена Антоновна, ставя перед Варей чашку горячего, более чем наполовину разбавленного водой и сливками кофе.
Варя, не обедавшая, выпила свою чашку с наслаждением и встала, чтобы поблагодарить мадам Якунину. Но Леночка, одной рукой придерживая ее на стуле, схватила со стола пустую чашку, быстрым движением бросила в нее несколько кусков сахара, налила кофе и, зачерпывая круглой ложкой сливки и наливая их, сказала:
— Стой, стой, котенок, мое лекарство все же лучше. Смотри, какая пенка, чудо!
Леночка облизнулась, чмокнув языком, поставила перед Варей вторую чашку кофе и стала, смеясь, рассказывать разный вздор.
Был уже шестой час, и Леночка, расцеловав мать и потормошив Варю, убежала в класс, а Варе, повеселевшей и забывшей о головной боли, Елена Антоновна велела лечь и спать до вечера.
— Я тебя разбужу перед ужином! — сказала Елена Антоновна, полуотворив дверь своей комнаты и выпуская Варю. — Ложись на свою кровать и спи, — повторила она, затворяя дверь.
Очутившись за дверью, Варя остановилась. Переход из светлой, теплой, уютной комнаты в темный холодный дортуар неприятно поразил ее. Ей стало как-то жутко. Она с минуту стояла, как вкопанная, и вдруг, обернувшись к двери, схватилась за нее рукой и хотела отворить ее, но Елена Антоновна повернула ключ в замке. Раздался особенно громкий, металлический звук. Варя вздрогнула и как-то сжалась.
«Лучше пойти в класс, — подумала она, исподлобья посмотрев в сторону, куда надо было идти. — Совсем темно. Идти надо через умывальную, в дортуар третьего класса, потом на лестницу… Так далеко! И Елена Антоновна еще рассердится… И это так далеко… Она сегодня такая добрая… Нельзя…»
Варя постояла еще с минуту и, сделав над собой усилие, решительно подняла глаза и, крепко скрестив руки и прижав их к груди, посмотрела прямо перед собой. Длинная, длинная, высокая спальня показалась ей теперь еще длиннее, еще выше.
«Так темно, — подумала она, вздрогнув. И что это по сторонам?… Кроватей совсем не видно, только белые полосы… Это наши одеяла, да… Моя… вон там, далеко».
Девочка измерила глазами расстояние до своей кровати. «А в класс еще дальше, гораздо!» — решила она и, собравшись с духом, сделала шаг вперед, затем, как бы ободрившись, пошла скоро-скоро, стараясь не смотреть ни вдаль, ни по сторонам. Последние шаги к кровати она сделала почти бегом и, прыгнув в постель, легла, подобрала под себя ноги, уткнула голову в подушку и закрыла глаза. Сердце ее громко билось.
«Ни за что не открою глаз, ни за что, — думала она, — что бы тут ни было. И ничего нет страшного, — успокаивала она себя. — Ничего, Софьюшка там… Она не услышит только, а Елена Антоновна услышит, непременно услышит, если крикнуть громко».
Прошло не более четверти часа, и Варя спала крепким, спокойным детским сном…

ЕЛИЗАВЕТА КОНДРАШОВА (1836 – 1887)
Tags: Солнцевы
Subscribe

  • КОНСТАНТИН БАЛЬМОНТ

    ГЛАЗА Когда я к другому в упор подхожу, Я знаю: нам общее нечто дано. И я напряжённо и зорко гляжу, Туда, на глубокое дно. И вижу я много…

  • Максимилиан I (1459 - 1519): где взять денег на мировую политику?

    австрийский эрцгерцог, король Германии, а затем и император Священной Римской империи германской нации - Максимилиан I Габсбург, в отличие от своего…

  • из цикла О ПТИЦАХ

    КТО КРУПНЕЕ - ХИЩНИК ИЛИ ТРАВОЯД, ОХОТНИК ИЛИ ДОБЫЧА? распространено представление о больших хищниках, уничтожающих мирную "мелочь"... Это клише…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments