germiones_muzh (germiones_muzh) wrote,
germiones_muzh
germiones_muzh

Category:

ДЕТИ СОЛНЦЕВЫХ (Санкт-Петербург, 1820-е). - XIII серия

Глава VIII
БЕЗОБЛАЧНЫЕ ДНИ
наступил май. Погода стояла теплая, ясная, и уже дня два-три не чувствовалось в воздухе той льдинки, которая обычно долгое время напоминает петербургским жителям о вскрытии Невы. Больных в лазарете было мало, да и остававшиеся готовились на выписку. Все, казалось, ожили, приободрились, повеселели, и доктор тоже как бы помолодел. Как-то, осмотрев детей, он сказал шутя:
– А как вы думаете, мадам Фрон, не худо бы им всем ins Grüne (- на природу, «в зелень». – germiones_muzh.)?
Мадам Фрон засмеялась, посмотрела ласково на детей и, подмигнув доктору, сказала:
– О нет, доктор! Они не любят гулять и не хотят. Не правда ли, дети?
– Хотим, хотим! – несмело крикнула одна маленькая.
Две взрослые девушки только улыбнулись, глядя в веселые, маленькие глазки лазаретной дамы, и их улыбка тоже выразила: хотим, хотим!
– И мне можно будет? – спросила Катя с таким сомнением, как будто ожидала отказа.
– Всем один рецепт на сегодня! – сказал доктор, добродушно посмеиваясь. – Один час прогулки: с двух до трех.
– С двух до трех! – сказала нараспев маленькая девочка лет восьми. – Как долго ждать! Десять, одиннадцать, двенадцать, час, два, – сосчитала она по пальцам. – Пять часов! Целых пять часов! Как долго.
Но несмотря на то, что приходилось ждать «целых пять часов», в лазарете было такое ликование и такой шум, что мадам Фрон пришлось дважды заходить в комнату, где собрались все больные, и унимать их.
В первом часу мадам Фрон послала к классным дамам за салопами (- женская верхняя одежда, накидка. – germiones_muzh.), и все дети, от мала до велика, с нетерпением стали ожидать возвращения горничной, отправленной за ними.
– Пошла да и пропала! – говорила с досадой одна из девочек, в нетерпении переходя с места на место. – Солнце сядет, тогда жди завтрашнего дня, а что завтра будет – неизвестно… И погода может испортиться, и заболеть можно.
– Идет, идет! – крикнула другая девочка, прыгая на одном месте и махая руками.
Отворилась дверь. Вошла горничная, да не та.
– Ну-у! – произнесла разочарованная прыгунья и, скорчив плаксивую мину, остановилась.
Прошла еще добрая четверть часа, показавшаяся всем целой вечностью. Наконец отворилась дверь и посланная вернулась с теплыми байковыми салопами, вязаными шапочками и теплыми ботинками.
– Наконец-то! Слава Богу! А мы уж думали, что ты в Москву ушла! – подбежала к горничной девочка, больше всех волновавшаяся.
– Вам, барышня, нет салопа, – сказала горничная, сбрасывая свою ношу на стол. – Ваша дама сегодня свободна и куда-то уехала, а ключ, говорят, у нее в комнате. Я ждала-ждала, его везде искали, нигде нет, так я и ушла.
– Что же мне теперь делать? – произнесла упавшим голосом девочка. – Вот ведь всегда так. Ни с кем этого не бывает, только со мной! – проговорила она со слезами в голосе и, завидев мадам Фрон, бросилась ей навстречу и стала объяснять ей свое горе.
– Ай-яй-яй! Какие непорядки! – сказала мадам Фрон, качая головой. – Ну что же делать? Пойдете завтра. Жаль, жаль! – повторила она и, отойдя от огорченной девочки, стала торопить прочих.
Девочка отошла к окну и долго стояла, не оборачиваясь. Она оставалась в том же положении еще минут десять после того, как ее счастливые подруги ушли, потом подошла к своей постели и легла. Часа через полтора, когда дети уже вернулись с прогулки, дортуарная девушка (- служанка. - germiones_muzh.) принесла салоп и объяснила, что пепиньерка (- выпускница, готовящаяся в наставницы - помощница классной дамы. - germiones_muzh.) совсем и забыла, что ключ у нее в кармане.
Когда вечером, по обыкновению последних дней, все собрались вместе пить чай, – что допускалось, если в лазарете было мало больных и все были на ногах, – и зашла речь о ключе и пепиньерке, по милости которой Лунина осталась без гуляния, Лунина только сказала:
– Да случись это у Милькеевой, она бы ей такую встрепку задала!
– И поделом, право! Но у нас ведь никогда ничего подобного и быть не может! – сказала с уверенностью одна из воспитанниц третьего класса. – Мадемуазель Милькеева всегда обо всем позаботится сама.
– Еще бы, но ведь наша – ангел. Она – ничего, только покачает головой и скажет Буниной: «Как можно, ma chèrе, быть такой рассеянной?» А Буниной что?
– Оттого-то у вас и порядки такие?
– Порядки? – сказала вдруг обиженным тоном Лунина. – Ну уж извини, мы своих порядков на ваши, конечно, не променяем.
– Напрасно! Лучше было бы для вас самих, если бы променяли…
– Сохрани нас Господь! – и девочка принялась отмахиваться руками, делая вид, что боится даже этой мысли.
«Как это они так по-разному понимают одно и то же?» – думала Катя, но на этот раз не решилась спорить, так как в разговор вмешались и другие воспитанницы, лучше ее знавшие дам, и спор готов был перейти в ссору…
Недели через две Катю выпустили из лазарета в класс, где она была принята с распростертыми объятиями. Некоторые из воспитанниц, побывав в лазарете, познакомились с ней и подружились. Другие по их рассказам составили о ней мнение, и Катя ни одной минуты не испытывала того стеснения, которое обычно чувствуют дети в новом месте, при новой, неизвестной им обстановке. Училась Катя отлично, была исполнительной, заботливой, аккуратной, всегда веселой и необыкновенно чуткой. Скоро она стала душой класса. Представление о долге и чести было развито в ней не по годам. Дети полюбили ее, а мадемуазель Милькеева, хорошо понимавшая детей, тотчас же оценила девочку по достоинству.
Старички Талызины часто навещали детей и баловали их по мере возможности. Анна Францевна, по-прежнему безучастная ко всему живому, оставалась на их попечении.
Положение Вари в классе улучшилось в том отношении, что у нее явилась поддержка в лице сестры, которая выпросила позволение быть с ней на рекреации, не оставляла ее, спрашивала у нее уроки, объясняла их ей, успокаивала, когда Варя жаловалась на несправедливое наказание, и убеждала вести себя так, чтобы до мамы не дошли как-нибудь плохие вести.
Катя в первые же дни убедилась в том, что мадемуазель Милькеева действительно успевает все видеть и, как говорили о ней, во все вмешаться.
– Что у тебя там в мешке? – спросила ее как-то раз Марина Федоровна, когда она на рекреации, гуляя, вязала чулок, что делали почти все воспитанницы, обязанные связать чулки своими руками, ведь другого времени для этой работы не полагалось.
– Моя работа и Варин чулок, – ответила Катя просто.
– Варин? Покажи!..
Катя достала свой начатый чулок с большим клубком ниток и другой такой же.
Мадемуазель Милькеева взяла работу, посмотрела на вязанье и спросила:
– Неужели это твоя маленькая сестра вязала?
– Нет, это я ей вяжу. Она не умеет.
– Как же, друг мой? Для чего ты это делаешь?
– Она не умеет, а Александре Семеновне (- Талызиной. Талызины опекают ее больную мать. – germiones_muzh.) я бы не хотела отдавать. Неловко, хотя она и велела Варе спросить мерку, чтобы заказать их кому-то.
– Напрасно, мой друг, – сказала Марина Федоровна, покачав головой. – Напрасно! Ты свою сестру любишь, кажется, а оказываешь ей такую плохую услугу.
Катя покраснела и еще раз повторила, что Варя не умеет сама вязать.
– Так ты учи ее вязать. Это дело немудрое. Первый чулок выйдет плохо, второй лучше, потом пойдет хорошо… А за нее исполнять работу не дело. Так старшая сестра не должна поступать. Ведь это значит обманывать, мой друг.
– О, нет, – заговорила Катя с живостью. – Я не стала бы ее учить обманывать. Но у них все так делают. Им дают нитки, и они должны только вовремя сдать чулки. А учить ее когда же? – закончила она нерешительно.
– Когда? Да в то время, что ты за нее вяжешь, – ответила мадемуазель Милькеева.
– Тогда она не успеет связать три пары к августу.
– Она свяжет, сколько сможет. Все же это будет лучше!
– Но она должна подать все три. Они говорят, что у них это всегда так делается.
– Кто бы так ни делал, ты, как девочка разумная, должна понимать, что этого делать не следует. Ты не всегда будешь в состоянии работать за сестру. А если она не научится сама работать, кто за нее сделает все необходимое? А если некому будет сделать? Как ты думаешь, поблагодарит она тебя тогда за твою услугу?
Катя молчала, опустив голову.
– То-то, друг мой, – мадемуазель Милькеева ласково потрепала ее по плечу. – А ты потрудись, поучи ее, добейся терпением, чтобы она сама сумела и связать, и сшить, благо всему здесь учат. Понадобится это ей в жизни – спасибо тебе скажет. Не понадобится ей самой, так она, может быть, научит кого-нибудь, кому это будет необходимо. А не случится и этого, знание не бремя, тяжести не прибавит, – закончила она, приветливо посмотрев на смущенную девочку.
Как только мадемуазель Милькеева отошла от Кати, к ней подскочила взрослая девушка, еще в лазарете рассказывавшая ей о придирчивости Марины Федоровны.
– Что? Правду я вам говорила? Она все пронюхает и отделает, ничем не стесняясь. Вы для сестры, для маленькой, старались, а она… Собака!
– Да ведь она ничего. Она только правду сказала. Она не бранила, – Катя с удивлением посмотрела в глаза говорившей.
– Правду? Она вам покажет правду. Теперь она спать не будет до тех пор, пока не поймает, как вы все-таки вяжете для сестры! И тогда задаст вам правду!..
«Да… – думала Катя, – но как научить Варю, чтобы она успела связать к августу три пары… Это немыслимо…» И вечером, придя в дортуар, она пошла в комнату мадемуазель Милькеевой и прямо объяснила ей свое затруднение.
Марина Федоровна выслушала девочку и согласилась с ее доводами.
– Во всяком случае, – сказала она, – заставляй сестру вязать непременно каждый день, сколько будет возможно, и чтобы она не надеялась на тебя. Теперь не помогай ей, а потом, если увидишь, что она не может успеть, а с нее действительно спросят все три пары, чего я не думаю, впрочем, тогда… Ну тогда делать нечего, свяжешь за нее, и тебе помогут… Хотя и это не дело, но вина будет не твоя. Во всяком случае прими, душа моя, мой совет: никогда не работай за сестру, если ты хочешь для нее пользы. Пусть лучше она выговор или дурной балл получит. Это не беда, зато научится. К сожалению, здесь многие не хотят понять этого и вредят младшим сестрам, за которых, будто бы по любви, делают задачки, переводы, пишут сочинения.
Возвращаясь к своей постели, Катя думала: «И отчего это они находят, что она несправедлива и придирчива?… И за что не любят ее?…»
Дня через три после разговора с Катей Марина Федоровна позвала ее к себе в комнату.
– Вот тебе, душа моя, мой первый подарок, – сказала она, подавая ей толстую переплетенную тетрадь. – Записывай в нее все, что особенно поразит тебя, все, что будет смущать, тревожить, радовать. Все свои мысли и чувства. Читать эту тетрадь должна только ты одна, и потому записывай в нее все без утайки. Она будет твоей совестью, так сказать, проверкой. Она научит тебя обдумывать поступки, а через много лет напомнит тебе то, о чем ты забыла бы очень скоро…
Так шли дни за днями, и наступило самое веселое время: экзамены, выпуск и, наконец, каникулы, о которых воспитанницы мечтали всю зиму. Очутившись после почти девятимесячного затворничества на сравнительной свободе и с утра до вечера резвясь в саду, воспитанницы ожили, посвежели. И сад оживился. Шум, говор и смех огласили все его аллеи. Сотни детей без умолку суетились и двигались. Одни сажали на грядках цветы, другие качались на качелях, играли в мячи, воланы и серсо (- обруч, который кидают другдругу, ловя на палочку. – germiones_muzh.). Некоторые, став в линию на широкой аллее, наперегонки прыгали через веревочки или устраивали шумные игры вроде разбойников, коршунов и прочего с неизбежным беганьем и взвизгиванием. Четвертые, наконец, степенно расхаживали парами и тройками, глубокомысленно поверяя друг другу свои задушевные тайны, надежды и мечты.
Везде царили жизнь и радость. Только часа на три в день детей усаживали за работу. Тогда они по классам размещались на разных аллеях вокруг длинных столов. Классные дамы или пепиньерки, или те и другие вместе раздавали и потом отбирали работу, скроенное белье, иголки и нитки. Но и в эти часы движение прекращалось не полностью, и во всем саду с утра до вечера раздавался неумолкающий гул веселых молодых голосов.
Варя, живая, веселая, хорошенькая хохотунья, скоро сделалась общей любимицей воспитанниц. Старшие баловали ее, кормили гостинцами, дарили картинки, писали и рисовали ей на память в альбом – необходимую принадлежность каждой воспитанницы и контрибуцию, которую в то время каждая из них непременно в первое же воскресенье брала со своих родителей. Варин альбом – прекрасный, в сто разноцветных листов, подарок Андрея Петровича Талызина в праздник Светлого Христова Воскресения – был уже почти полон и считался в классе диковинкой. Даже учитель рисования, что считалось необыкновенным случаем, нарисовал ей три детские фигурки по пояс. Одна хорошенькая, темноволосая, с массой коротких, вьющихся кольцами волос, откинувшись назад смеялась во весь рот, показывая прекрасные ровные зубы. Другая, такая же, нагнувшись над тетрадкой, глубокомысленно выводила что-то карандашом; лицо ее было серьезно, брови насуплены, и из полуоткрытых губ торчал кончик языка. Третья – печальная, с вытянутым лицом, исподлобья глядящими глазами и стиснутыми губами. Все три фигурки эти вышли, по уверению всех, замечательно похожи на Варю. Младшие воспитанницы наперебой звали ее с собой играть. Лучшей выдумщицы шумных игр, лучшей прыгуньи и более смелой, бесстрашной, ловкой во всех играх девочки не было в классе, и несмотря на то, что она была самой маленькой, ей всегда предоставлялся и выбор роли, и место предводителя.
Варя забыла о своих недавних горестях и наказаниях, тем более что столкновений с пепиньеркой почти не было, так как в рабочие часы она – что всегда позволялось младшим, имевшим сестер на хорошем счету у начальства в старших классах, – работала в классе сестры, сидя рядом с ней и под ее руководством.
Лето стояло чудесное, теплое...

ЕЛИЗАВЕТА КОНДРАШОВА (1836 - 1887)
Tags: Солнцевы
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments