germiones_muzh (germiones_muzh) wrote,
germiones_muzh
germiones_muzh

Categories:

ДЕТИ СОЛНЦЕВЫХ (Санкт-Петербург, 1820-е). - XI серия

Глава VII
ПРОДЕЛКИ ВАРИ И «КОЗНИ» МАДЕМУАЗЕЛЬ МИЛЬКЕЕВОЙ
в седьмом часу утра Нюта, вскочившая с постели при первых звуках звонка, то есть ровно в шесть часов, и успевшая уже причесаться и умыться, стала будить Варю.
Варя открыла глаза, испуганно, с удивлением посмотрела на нее и, не понимая, кто с ней говорит, где она и как сюда попала, бессознательно хлопала сонными глазами.
— Вставай! Не успеешь одеться! Мы скоро уйдем! — говорила ей Нюта, смеясь и насильно поднимая ее голову с подушки.
Варя села и, еще не совсем проснувшись и вздрагивая от холода, стала сонным движением натягивать на плечи кончик байкового одеяла.
— Не нежничать! Не нежничать! Вставать, тотчас же! — услышала она за спиной чей-то резкий голос.
И тут же сильная рука сдернула с нее одеяло. Варя обернулась и увидела своего вчерашнего врага.
Сон мигом отлетел от нее, и весь вчерашний день ясно встал в ее памяти. Она, капризно мотнув головой, поймала конец одеяла, натянула его себе на плечи и стала надевать чулки.
— Ungezogenes, garstiges Ding! (- Непослушная гадкая малявка! – germiones_muzh.) — проговорила сквозь зубы Бунина (день был «немецкий»), отходя от постели, к которой скоро подошли две-три девочки, уже почти одетые. Они, весело болтая, помогли Варе одеться, отвели ее в умывальную, причесали, застегнули на спине крючки ее черного платья и, рассказывая ей, как, когда и куда теперь пойдут и что будут делать, занимали новую товарку до звонка.
Когда становились в пары, одна из девочек поспешно сунула Варе в руку два длинных леденца, завернутых в бумажки, надрезанные бахромой на концах, картинку от конфет и маковник (пряник с маком. – germiones_muzh.) и, коснувшись губами ее уха, шепнула:
— На рекреации будем ходить вместе.
Варя засмеялась, крепко потерла ладонью ухо, посмотрела в руку и, обернувшись к новой подруге, стоявшей через две пары от нее, весело и дружески закивала ей головой.
В двенадцать часов заехала Александра Семеновна. Ее провели прямо в лазарет. Болезнь Кати сильно встревожила и удивила добрую женщину, а вид остриженной, в один день подурневшей Вари, которую привели к сестре, произвел на нее неприятное впечатление. Она нежно ласкала детей и, прощаясь с ними, прослезилась, перекрестила их, прошла к мадам Фрон и, оставляя ей привезенные детям сласти, усердно просила приласкать обездоленных детей, так недавно еще счастливых.
Катя оставалась в лазарете и в постели более двух месяцев. Варю, по распоряжению мадам Адлер, каждый день приводили к ней, но оставляли ненадолго, и Бунина, всегда сопровождавшая ее, во все время свидания сестер ни на минуту не отходила от постели Кати, так что дети, стесняясь присутствием посторонней взрослой девушки, обменивались только самыми незначительными фразами, и Катя в первый месяц пребывания своего в заведении ничего не знала о положении сестры в классе. Лишь однажды Варя, обнимая ее, успела шепнуть ей на ухо:
— Ах, если бы ты знала, какая злюка и какая щипуха эта Бунина!
— Не может быть! — произнесла почти громко Катя, широко раскрыв глаза, и покраснела до ушей.
Варя поспешно закрыла ей рот рукой.
— Не кричи! — сказала она, нахмурив брови. — Может! Ей-Богу.
— Ва-аря! Зачем божиться? — сказала укоризненно, покачав головой, Катя. — Помнишь, что папа всегда говорил? Уж забыла? Ай-яй-яй!
— Папа говорил, что божатся только лгуны, — произнесла скороговоркой, склонив голову набок и глядя в глаза сестры, Варя. — Но это не… Я говорю правду! — поправилась она.
— Скоро ты? Солнцева! — крикнула Бунина, дошедшая уже до двери. — Тебя что, за руку прикажешь водить? — добавила она, остановившись и пропустив Варю вперед…
Между тем Краснова выздоровела и вышла из лазарета. Надю Вязнину, хотя уже оправившуюся, доктор не решался выпустить до наступления теплой погоды, и девочки, оставаясь целый месяц вместе, подружились просто и искренне, но не так, как в день первого знакомства предлагала Кате Надя.
Катя просматривала и заучивала уроки по книгам и тетрадям Нади, читала длинные письма ее подруг, аккуратно каждый день присылаемые. Надя пользовалась сластями, которыми Александра Семеновна щедро наделяла Катю и Варю, и обе девочки нередко целыми вечерами рассказывали друг другу о своей жизни, встречах, впечатлениях, радостях и печалях. Нередко уже в постели какая-нибудь из них досказывала начатую вечером сказку или содержание прочитанной когда-нибудь повести. Катя читала гораздо больше и умела особенно хорошо рассказывать. Надя заслушивалась ее и решила, что новая подруга «ужасно умна», о чем и написала в класс.
Наступила пятая неделя спокойной, однообразной жизни девочек. В один из вечеров, когда они собирались по обыкновению ложиться спать, в комнату поспешно вошла лазаретная девушка и, открывая одну из свободных постелей, сказала вполголоса:
— К вам Зарьину сейчас принесут, ногу сломала. Ложитесь скорее!
Действительно, через несколько минут принесли маленькую бледненькую девочку лет десяти, с забинтованной ногой и заплаканными голубыми глазами. Ее уложили в постель. Мадам Фрон посмотрела, крепко ли держится бинт, и, посоветовав ей лежать спокойно и постараться скорее уснуть, вышла.
— Здравствуй, Наташа! — произнесла вполголоса Надя Вязнина (уже лежавшая в постели), как только синее платье мадам Фрон скрылось за дверью.
Девочка, повернув голову в сторону Кати, радостно ответила на приветствие.
— Тебя как угoраздило ногу сломать?
— Я не сломала, только вывихнула немножко. Оступилась в умывальной, не знаю как, на ровном месте… — ответила девочка.
— Так тебя ненадо-о-о-лго к нам… — протянула Надя. — Жаль!
— А вы соскучились здесь? — спросила девочка, улыбаясь. — По вас уж там, в вашем классе, многие скучают, — добавила она.
— Не знаешь, что у нас нового? — спросила Надя.
— Да ничего, кажется. По крайней мере ничего не слышно.
— А что у вас поделывает новенькая?
— Варя Солнцева!? — спросила девочка, и лицо ее просияло улыбкой. — Воюет с Буниной, — сказала она и, смеясь, махнула рукой.
— Как воюет, за что?
— Да за все. У них война началась с самого первого дня и идет до сих пор. Бунина бесится, придирается, а Варя дразнит ее…
— Не может быть! — произнесла с недоверием Надя. — Неужели Бунина свяжется с такой маленькой?
— И еще как! — сказала утвердительно девочка. — Она непременно поставит ее в число mauvais sujets (- плохих, негодниц. Это «мовешки», о которых говорилось выше – противопоставленные «парфетницам», «парфешкам», то есть примерным. – germiones_muzh.), попомните, мои слова. Хотя теперь еще она не смеет этого сделать.
Девочка с уверенностью мотнула головой.
— Мадам Адлер ее очень любит, — пояснила она.
— А в классе ее любят?
— Большинство — да. Она такая веселая, такая хорошенькая и добрая. А Нюта, Леля и Верочка, то есть обожательницы Буниной, — так себе. Впрочем, их не поймешь! По крайней мере на глазах Буниной они делают Варе «фи».
Наташа скорчила губами гримасу.
— Неужели и Нюта, и Верочка обожают Бунину? — спросила с удивлением Надя.
— Еще бы! Да ведь они себе на уме. Бунина страшная кусочница, и если б они ее не обожали, неизвестно, были бы они первыми, — протянула Наташа последнюю фразу нараспев. — Знаете, во вторник Леля не выучила и не переписала стихи. Так Бунина ей только «NB» (- Nota Bene – будь внимательна, по-латыни. – germiones_muzh.)) карандашом поставила. А я не дописала всего двух строчек и все знала назубок, а она вкатила мне единицу!
— Отчего же ты тоже не обожаешь ее? — спросила Надя.
— Я? — Девочка сделала серьезное лицо и, помолчав немного, ответила. — У меня ведь никого нет здесь, и мне ничего не приносят. Что проку от моего обожания?
— Скажите, пожалуйста, — вмешалась Катя, все время внимательно слушавшая разговор девочек. — Как это они обожают ее?
(- потребность юных институток «обожать» кого-то – это, конечно, компенсация нехватки родных и близких. Львиная доля воспитанниц были сиротки… Обожать было модно, например, государя императора: когда он посещал институт, обожательницы обязательно отрезАли у него что-нибудь от одежды на память. Александр II специально просил не трогать его собаку – но доставалось и ей… - germiones_muzh.)
Девочка с удивлением посмотрела на Катю и ничего не ответила, но ее взгляд ясно говорил: «А вы откуда явились, что не знаете такой простой, всем известной вещи?»
Надя поспешила на выручку подруге.
— Это Катя Солнцева, сестра вашей Вари, — сказала она и добавила с гордостью: — Мой друг.
Наташа всмотрелась в лицо Кати.
— Я знала, что вы в лазарете, — сказала она. — Варя рассказывала. Как жаль, что вы заболели! Если бы вы были в классе, Бунина не посмела бы так преследовать вашу сестру.
— За что же она ее преследует? — спросила с беспокойством Катя, сев на постели.
— Как это за что? — удивилась Наташа. — Да разве Варя сама вам не рассказывала?
— Нет! — Катя сделала отрицательный знак головой.
— Это на нее похоже! — Наташа засмеялась. — Мы ей давно говорим, чтобы она пожаловалась мадам Адлер, а она только смеется и говорит, что она сама отучит Бунину злиться.
— Как? — вскрикнули обе девочки разом.
— Эта Варя ужасно смешная! — просияла Наташа. — Бунина придерется к ней за что-нибудь, так Варя ей непременно сейчас же насолит. Вот в понедельник на этой неделе…
Наташа звонко и весело засмеялась.
— Тише! — зашикали на нее обе слушательницы.
Наташа, смеясь, съежилась и замахала руками. Через минуту она продолжала, понизив голос:
— Ваша сестра больше всего любит картошку, супа она никогда не ест, кашу так себе, а картошку ужасно любит. Бунина подметила это, и в понедельник… Нашему маленькому классу, — пояснила Наташа, — дают по четыре картошки… В понедельник, когда их раздали за ужином, Варя, с наслаждением говоря о том, какую вкусную тюрю она сделает, начала чистить первую. Тут подошла Бунина, очень спокойно протянула руку к ее тарелке, взяла две самые лучшие, самые большие картошки и сказала…
Наташа заговорила медленно, отчетливо передразнивая Бунину:
— «Ты слишком мала, чтобы съесть такую порцию, тебе довольно и половины»… Варя ничего, промолчала. Правда, ей тотчас положили на колени три, вместо двух, которые утащила Бунина. А во вторник сидим мы за первым уроком, был Петров. Бунина поставила свой стул возле первой скамейки, рядом с Варей. Тоже из злобы, только для того, чтобы никто не мог подсказать Варе задачу. Сидим. Бунина снимает и надевает свой башмак. Это ее всегдашняя привычка. Шлеп да шлеп подошвой об пол. Вдруг отворяется дверь и входит мадам Адлер. Варя видит, что Бунина покраснела до ушей, и слышит, как она шуршит по полу, ищет ногой свой башмак. Варя посмотрела одним глазком — башмак лежит у задней ножки стула, почти у скамейки. Она тихонько спустила ногу, зацепила его носком, осторожно подтащила его под скамейку и отшвырнула его так далеко, как только могла, а сама сидит, как ни в чем ни бывало. Мы все молчим, ни гу-гу… С первой скамейки его отбросили под вторую. Мадам Адлер прошла благополучно, ничего не заметила, но мы просмеялись потом весь урок. Вот была потеха! Когда мадам Адлер ушла, Бунина нагнулась, посмотрела под стул — нет башмака. Она, думая, что никто ничего не заметил, подняла голову, посмотрела на нас — мы сидим смирно. Она бросила на пол свой носовой платок, будто уронила, нагнулась, чтобы его поднять, а сама ищет глазами — нет башмака. Она сделала большущие глаза и посидела смирно. Потом встала, осторожно, чтобы не было видно ее ноги в чулке, маленькими шажками, как связанная, подошла к окну, будто для того, чтобы штору поправить, а сама, как заяц, посмотрела по сторонам — нет! Мы сидим, ни живы ни мертвы, боимся смотреть друг на друга, чтобы не фыркнуть. А башмак — все дальше и дальше, и к концу урока он очутился у последней скамейки. Хотина подняла его и спрятала к себе в пюпитр, под тетради, потом забросила его куда-то. Бунина никак не могла понять, куда провалился ее башмак, так и до сих пор не знает. После урока она ходила, искала везде, по всему классу, заглядывала под все скамейки и, наконец, ушла за другой парой. А сегодня, — продолжала так же весело Наташа, — идем мы к обеду, Варя рассказывает Нюте, что вчера Краснопольская показывала ей свой альбом, и говорит: «Какая у нее на первой страничке хорошенькая картинка!» Варя говорила это по-французски, и это истинная правда, — добавила серьезно Наташа, — все слышали. И под картинкой, говорит, так красиво подписано, Краснопольская сказала, что это о ее покойных родителях:
Не говори с тоской: их нет.
Но с благодарностию: были.
Катя с интересом ждала продолжения.
— Стихи Варя сказала по-русски, конечно. «Ротин, passez votre billet à Солнцев, qui parle russe! (- Ротина, отдайте свой [штрафной] билет Солнцевой, которая говорит по-русски! – germiones_muzh.)» — крикнула Бунина. Варя в ответ: «Je n’ai pas parlé russe, mademoiselle, j’ai récité une poésie que… (Я не говорила по-русски, мадемуазель, я читала стихи… - germiones_muzh.)» Бунина ей: «Ne mentez pas, mettez cette décoration sur votre dos et taisez! (Не выдумывать, повесьте себе это украшение на спину и замолчите! – germiones_muzh.)» Варя стала оправдываться, Нюта хотела вступиться, но Бунина крикнула: «Encore une parole et je vous ôte le tablier! (- Еще одно слово, и я лишу вас передника! [лишенных передника воспитанниц заставляли стоять посреди столовой во время обеда.] – germiones_muzh.)»
Катя не верила своим ушам, а Наташа продолжала:
— Делать нечего, Варя надела билет, осталась без пирога, простояла весь обед, но Ротина спрятала свой пирог и на рекреации съела его пополам с Варей. Кто-то дал еще Варе горсточку леденцов в разноцветных бумажках. Она их не ела, не любит, положила в карман и совсем забыла про них. После рекреации пришли в класс. Первый урок — рисование.
А Бунина своим любимицам всегда поправляет рисунки. Она отлично рисует! Велит всем подвинуться немного, присядет на кончик скамейки, возьмем тетрадку и поправит. На первой скамейке сидят две ее любимицы. Вот она во время урока ходит и посматривает. Видит, у Нюты все линейки кривые. Она подходит к Варе, которая возле Нюты сидит, и говорит: «Reculez vous!» (- Подвиньтесь! – germiones_muzh.) А сама к кафедре пошла за карандашом. Все на скамейке потеснились. Варя рассказывала потом, что она хотела вытереть пальцы, запачканные карандашом, полезла в карман, а там сладко, липко, леденцы-то растеклись. Она повернулась к нам, показала свою выпачканную руку, но вдруг глаза ее заблестели, она хитро подмигнула нам и отвернулась, облизывая кончики пальцев. Потом она скоренько вытащила леденцы вместе с платком, развернула один, другой, третий, четвертый, расправила липкие бумажки на платке, и когда Бунина садилась, она незаметно подсунула их под нее. Бунина поправила Нютин рисунок, потом взяла Лёлин, тоже поправила, встала и, похлопывая карандашом по ладони, пошла к доске. А у нее две синенькие, одна красная и одна желтая бумажки полукругом крепко-крепко к платью прилипли. То-то было смеху!
Надя и Наташа весело засмеялись.
— И что же? Она так и не догадалась? — спросила Надя.
— Нет, она бесится, подбежит к кому-нибудь: «Ты чего смеешься? Чтобы тебе не было так весело, встанешь у доски, как только урок кончится!» Смотрит, а там насилу удерживаются от смеха другая, третья. «Нюта, qu’yat’il?» (- Нюта, в чем дело? – germiones_muzh.) спрашивает. Нюта краснеет, опускает глаза, молчит… Так ее промучили до четырех часов, а потом обступили, и все разом стали говорить, будто объясняют ей что-то или извиняются… и сняли.
— Да она с ней разные штуки проделывает. Раз…
— И поделом, — перебила ее Надя, — не придирайся...

ЕЛИЗАВЕТА КОНДРАШОВА (1836 - 1887)
Tags: Солнцевы
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments