germiones_muzh (germiones_muzh) wrote,
germiones_muzh
germiones_muzh

АЛКАМЕН - ТЕАТРАЛЬНЫЙ МАЛЬЧИК (Афины, V век до н.э.). - IX серия

КАТАСТРОФА
вторая трагедия повествовала об аргонавтах в Колхиде. Настоящие хористы наконец пришли в себя и заняли место в хоре, а корифея Феогнида Ксантипп прогнал, обещав вывесить его для просушки на рее "Беллерофонта". Корифеем ведено было оставаться мне.
Итак, пока Ясон и аргонавты рыскали по сцене, изображавшей поляну в девственном лесу, я с другой половиной хора ожидал сигнала к выходу. На плечи мы взяли кувшины: ведь мы изображали царевну (- Медею. – germiones_muzh.) с подругами и прислужницами.
Вдруг ветер отдул пологи входа, захлопали двери, послышались стремительные шаги. Прошел Фемистокл, надевая позолоченный шлем стратега. Он на ходу говорил еле поспешавшему за ним Килику:
- Скажи верховному жрецу... Я знаю, что это грех, но я принесу искупительные жертвы.
Следом за ним эфебы под руки вели спотыкающегося человека в пыльной хламиде, с окровавленными шпорами на сапогах. Вот он, вестник царя Леонида, о котором вчера предупреждал Лисия.
Фемистокл властным жестом велел хористам замолчать. Такой тишины не запомнят ласточки в небе над театром Диониса. За целый век никто не осмеливался прервать священнодействие трагедии.
Эфебы вывели вестника на орхестру. Верхние ряды встали, чтобы лучше разглядеть и услышать. Но вестник разлепил изнеможенные веки и хрипло выкрикнул всего одну фразу:
- Братья, мидяне идут! Мидяне (- тоесть персы. - germiones_muzh.) близко!
И упал к ногам эфебов.
Словно небо громом раскололось над театром - такой поднялся шум и гвалт. Некоторые хотели бежать, другие их удерживали, третьи старались перелезть через каменную ограду, четвертые в ужасе заламывали руки. Старейшины и пританы тщетно пытались навести порядок.
Однако этот хаос продолжался недолго. Фемистокл, который стоял молча, скрестив руки, неожиданно оперся о плечо стоявшего рядом эфеба и вскочил на каменный парапет:
- Афиняне вы или стадо коз? - Его громовый голос перекрыл всю панику.
"Ему бы в театре исполнять роль Громовержца!" - подумал я.
- Начальники фил и фратрий, объявите о местах сбора отрядов! - командовал Фемистокл. - Моряки - в гавань, к своим экипажам. Бегство из города воспрещается. Страже у ворот дан приказ убивать всякого, кто попытается выйти без пропуска. Начальники, командиры, после захода солнца военный совет в моем доме!
Шум прекратился. Все повернулись к вождю, слушали его приказания. Сразу запели сигнальные рожки, послышалась команда. Гоплиты, всадники, лучники, эфебы, бывшие в театре, стали выходить на площадь строиться. Остальные сгрудились кучками вокруг своих предводителей. Из разных концов доносились крики глашатаев.
- Фила Энеиды, собираемся у круглого здания суда!.. Копьеносцы филы Антиохиды, сбор на закате солнца у оружейных мастерских! Э-эй! Кто из филы Антиохиды, слышите?
Мы наскоро разоблачились. Все выветрилось из головы - и неожиданный триумф, и похвалы великих людей, и упоение собственным успехом. Тяжкий камень тревоги залег на сердце. Ухо чутко слышало каждый шепот, а в теле ощущался зуд - бежать, пока не поздно, сообщить о заговоре. А потом туда, где юноши примеряют шлемы и латы, где всадники седлают коней, где медь звенит о железо.
Но, как нарочно, появился Килик и стал требовать, чтобы мы собрали все корзины и всю утварь и уложили их в корзины. Время ли заботиться о тряпках!
И только когда тьма распростерла крылья над городом, мне удалось улизнуть. Я опрометью кинулся по улицам, на которые как будто ночь не приходила: везде горели факелы, сновали люди, обвешанные оружием; озабоченные рабы катили тачки с поклажей, гнали навьюченных мулов.
Возле дома стратегов, где жил Фамистокл, стояла толпа - зеваки из тех, что хлебом не корми, только дай первым узнать что-нибудь и потом разнести по городу. Много было и крестьян, приехавших на праздники из отдаленных деревень. Они распрягли лошадей и ослов, тут же лежали на мостовой, жевали хлеб, чистили рыбу, ругались и плакали. Сумрачные лица земледельцев выражали терпеливое ожидание: что скажут стратеги? Ехать ли поскорее по домам или, может быть, уже и ехать не стоит, может быть, там уже неприятель и надо позаботиться, куда бежать дальше?
Я протиснулся сквозь толпу, вошел в круг, ярко освещенный колеблющимся светом множества факелов.
- Ты куда, парень? - Часовой отодвинул меня древком копья. - Проходи, проходи, здесь не базар...
Как быть? Кому же сообщить о заговоре? Изменники, наверное, времени не теряют, стряпают свои делишки, а я...
И вдруг среди рассуждающих о событиях я заметил Мнесилоха. О, я глупец, глупец! Уж Мнесилох-то найдет способ предупредить о заговоре.

ПРАВО УБЕЖИЩА
Выслушав мой рассказ, Мнесилох взял бороду и закусил ее зубами признак волнения.
- Уже вторая ночь идет! Что же ты вчера молчал?
Что я мог ему ответить?
- Ну ладно, - сказал Мнесилох. - Стоит ли теперь разбирать, почему у осла уши длинные? Давай искать Фемистокла.
- А что его искать? Вот он, Фемистокл, - в доме стратега, да пойди его возьми!
- Братец, - обратился Мнесилох к часовому, - сослужи службу старику инвалиду. Доложи Фемистоклу или кому-нибудь из стратегов, что есть срочное дело...
Часовой оставался нем и бесстрастен.
- У, - проворчал Мнесилох, - если у тебя есть дело ко псу, называй его "братец".
Но и укоры не действовали на часового.
- Терей! - вдруг закричал Мнесилох. - Тереюшка, голубчик! - и зашептал мне обрадованно: - Вон в дверях, видишь? Начальник караула, он из деревни Лакиады. Я у него прожил месяц в прошлом году. Тереюшка, Тере-ей!
К нам подошел щеголеватый десятник с подстриженной бородкой.
- А, старина, здравствуй! Ну что тебе?
- Терей, да вознаградит тебя Афродита, наклони-ка ухо!
Терей благосклонно кивал в ответ на шепот Мнесилоха, потом удалился. Через некоторое время он вновь показался и издали стал делать нам знаки.
- Пойдем, - заторопился Мнесилох. - Он приглашает нас зайти с черного хода.
У черного хода также стояли воины и горел факел, но зевак и просителей не было. На крыльце виднелась грузная фигура Фемистокла. Когда мы поднялись к нему, воины отступили на почтительное расстояние.
- Поздно спохватился, мальчик, - покачал головой Фемистокл, услышав мой рассказ.
- Птички могли упорхнуть, - вторил ему Мнесилох.
- Дом Лисии - в Ламитрах, - размышлял стратег. - Сейчас мы пошлем туда отряд, только едва ли он сидит дожидается...
- А Эсхил, а Килик? - спросил Мнесилох.
- Старик, старик! - укоризненно произнес Фемистокл. - Хорошо ли ты выслушал рассказ мальчика? Повернулся ли у тебя язык обвинять Эсхила?
- Да, да... - согласился Мнесилох. - Эсхил исполняет завет старого поэта:
Хитрить, как лиса, человеку стыдно,
Сумой переметной быть не следует...

(- переметную суму могут перекинуть на любое плечо – символ неверности. – germiones_muzh.)
- А Килик? - продолжал раздумывать Фемистокл. - Килик неприкосновенен как жрец. Возьмешь его - Ареопаг все равно велит освободить, а шуму лишнего будет много... Вот что скажите, друзья: а не замечали ли вы чего-нибудь еще подозрительного в жизни Килика?
Неожиданно я вспомнил: Килик дверь навесил! Новую дверь, свежеоструганную, на бронзовых петлях!
Нужно сказать, что афиняне никогда не делают дверей при входах в жилые дома - вешают ковер или драпировку, и только.
- Ага, - кашлянул Фемистокл. - Все ясно. Быстроглазый ты, Алкамен, сын рабыни! Идите в театр и сидите там потихоньку, а мы сделаем остальное.
И он еще раз в знак одобрения потрепал кудряшки моих волос.
- Все тебя хвалят, - говорил Мнесилох, когда мы, спотыкаясь, брели в потемках к театру. - И меня бы хвалили, если бы я голову не прогулял. Ведь я в твои годы учился даже, зубрил "Илиаду", в хоре мальчиков пел гимны "Паллада - в бою нам защита" и "Клич громогласный". Родители ведь мои были люди знатные. Они нанимали мне учителя, твердили ему: "Учи его, пори его!" Я же вместо этого склонялся к другому учению; бывало, кричу поварам: "Вон птичка, весна пришла!" Повара: "Где, где?" А я пирог с вареньем цап - и был таков! - Мнесилох тяжело вздохнул и сильнее застучал палкой по булыжнику. - Вот, сынок... А потом настала другая школа: был я торговцем, был и разбойником морским, был рабом в Персии, потом бежал и воином был... А жизнь прошла. Голова стала белее крыльев лебединых. Теперь что надо старику? Крышу над головой, ячменный отвар, меховую накидку, мягонький плащ. Да чтоб кто-нибудь поясницу мне растирал, охал бы надо мной...
Фантазия моя заработала:
- Ничего, Мнесилох. Я непременно свершу что-нибудь великое, необыкновенное. Стану знатным, возьму тебя к себе, будет у нас дом - полная чаша, богатства будут, рабы...
Мнесилох засмеялся:
- Сам еще из рабов не вышел, а уж о рабах мечтаешь?
Я прикусил язычок. О, старый демократ Мнесилох! Долго сидели мы в моей каморке. Ночь была непроглядна и беззвучна. Ни лязга металла, ни шороха шагов, ни шепота. Мы оба ужасно беспокоились, разговаривать ни о чем не могли. Наконец Мнесилох не выдержал:
- Пойдем, малыш, посмотрим, что там... Только держись подальше: заметит тебя Килик - снимет кожу.
Возле дома Килика был тот же мрак, далеко брехали собаки, чудились странные тени.
- Ш-ш-ш! - Мнесилох схватил меня за руку. Послышалось чирканье кремня о железку, полетели искры, и вдруг ярко, с треском загорелся факел, а об него зажглись и другие, как будто взошло пурпурное, мерцающее солнце. Дом был окружен рядами воинов.
- Эй, Килик! - кричал десятник Терей, дубася в новую дверь. - Открой! Послание тебе от стратегов!
Дверь медленно открылась. Там, в двери, Килик поднимал руки, как бы призывая к молчанию и молитве. Медведь и другой раб вынесли из дома священную статую Диониса, увенчанную молитвенными венками. Воины в благоговении преклонили копья. Терей начал пятиться назад.
Увидев Килика, я спрятался за Мнесилоха, а Мнесилох, в свою очередь, попытался укрыться за широкой спиной первого стратега, который, оказывается, стоял в тени.
- Что делает, подлец, что делает! - бормотал, сжав зубы, Фемистокл. - Ах, хитрец!..
И он шагнул из тьмы, чтобы отдать команду, как вдруг из двери дома Килика выпрыгнул длинный Лисия и, подскакивая, понесся во тьму.
- Улю-лю-лю! - закричали воины и бросились в погоню.
Мы поплелись за ними. Мнесилох страдал от одышки, а я - не мог же я его оставить и мчаться впереди!
Вот наконец и колоннада нашего храма. Воины стоят растерянные, опустив копья, факелы трещат и коптят.
Килик расталкивал воинов, пробираясь к храму. "Виноват!" - кланялся он одному; другому улыбался, прося прощения, что потревожил.
Но, лишь только жрец поднялся на ступеньки храма, он словно бы увеличился в росте. Лицо его стало высокомерным - еще бы, здесь было его царство!
- Всякий, кто укрылся в храме, - провозгласил он, затворяя решетчатые двери, - не может быть убит или схвачен! О великий Дионис, податель вечной жизни, прости этих темных людей, нарушивших твой покой! Они не ведают, что творят.
Ветер раздул пламя факелов, и на мгновение показалось, что за бронзовой решеткой дверей бог Дионис улыбается хитрой улыбкой.
А по небосводу уже разворачивалось шествие утренней зари. Слышалось пенье сигнальных флейт - войска готовились в поход.
"Прощай, пыльный двор! - думал я. - Хорошо было на твоих мусорных кучах играть в боевые корабли. Прощайте, ирисы и гиацинты, которые вырастил кроткий Псой. Прощайте, храм, священная роща, где на укромных дорожках дремлют мраморные гермы. Прощай, театр!"
Я прощался так потому, что хотел сегодня же убежать за войсками.
- Пойдем к тебе ночевать в каморку, - предложил Мнесилох. - Я вообще-то живу в доме главного судьи, но сегодня нет у меня охоты прихлебательствовать.
Вот как! Это мне помеха.
- Да мне и спать уже не хочется... Да и ночь прошла... Но Мнесилох настоял на своем, и мы пошли; прикорнули на соломенных тюфяках, накрывшись изодранными мантиями театральных цариц.
- Один мальчик... - шептал Мнесилох, - решился бежать. Он думает, сейчас война, никто розыском беглых не занимается, а после войны, думает, вернусь с почетным венком, а победителей не судят...
Он вечно все знает, он вечно все провидит, этот добрый старик! Ну что ему ответить? Сделаю вид, что сплю.
- А мальчик не выполнил свой долг, - вкрадчиво продолжал Мнесилох. - Рассказал бы вовремя, не упустили бы перекупщика зерна! А теперь изменник сидит в храме, и там его не возьмешь. Но вечно бродить у алтаря надоест. Кто же подстережет его, когда он захочет прогуляться или совсем выйти из храма?!

КОГДА РАБОМ БЫТЬ - УДОВОЛЬСТВИЕ
Войско ушло, флот уплыл, опустели Афины. По улицам блуждали бродячие собаки с репьями в хвостах, а стражники развлекались, гоняя их красными палками. Сквозь пыль и скуку доносилось пение разносчиков:
- Купи-ите уксусу, уксусу! А вот угли, угли! Масло!
В храме работа удвоилась и утроилась. Кто молился за воинов, кто гадал о будущем, кто умилостивлял судьбу. Еле успевали принимать дарения и приносить жертвы.
Лисия по-прежнему сидел в храме. Вокруг была расставлена стража: стрелки-пельтасты, набиравшиеся из самых бедняков, а потому и самые злые к аристократам. Фемистокл рассчитывал взять беглеца измором, и когда Медведь, по приказу Килика, понес в храм корзину, пельтасты его остановили.
Но Килик ударил стрелка по руке:
- Это жертвенное мясо! - и показал на белеющего в сумраке Диониса. - Богу!
Пельтасты не посмели перечить, а Лисия питался за счет Диониса.
Когда же Фемистокл, Ксантипп и другие ушли с флотом, надзор вообще ослаб и можно было видеть, как Лисия сидит на полу возле порога и играет в кости с пельтастами, которые восседают снаружи. Ни он не переступает заветной черты, ни они не нарушают неприкосновенности храма, а в кости играют!
Зато я начеку, зато уж я стерегу каждый его шаг!
Только рынок остался шумен, как прежде. Те же торговки, те же купцы, те же ряды невольников. Туда ходят потолкаться, послушать новости из всех концов мира.
- В Египте родился новый бог в образе быка!
- В Скифии такие морозы, что младенцы на зиму замерзают, а весной оттаивают, как лягушки!
Простодушные граждане удивлялись - вот чудеса!
- Ну, а какие новости из армии, из флота?
- Царь Леонид крепко держит Фермопилы. Его не обойдут, а в лоб его не возьмешь! Флот собирается у мыса Артемисий, там будут отражать мидян. Прорыва не допустят. Спите спокойно, афинские граждане!
Кто это там проталкивается сквозь давку у овощных рядов? Да это же Мика! Она одета совсем как взрослая девушка: на ней длинный пеплос, подпоясанный под самую грудь, волосы убраны под золотую сетку. А в руке корзинка с покупками.
О великий город! Как же ты допустил, что дочь одного из лучших твоих военачальников не имеет возможности послать рабыню, сама ходит по рынку, толкается среди грязи и брани, приценяется, торгуется?
- Мика, здравствуй...
Сердцу тесно в груди, кажется, что оно прорвет плен грудной клетки и вылетит.
- А, это ты, Алкамен! Фу, как я устала, подержи, пожалуйста, корзинку. Какая жарища, какая пыль!
- Хочешь, я помогу тебе донести твои покупки? Ведь тебе идти на другой конец города.
Килик велел мне купить горшочки для благовоний, но помнил ли я сейчас об этом?
И мы пошли. Мика чувствовала себя взрослой, шла, как знатная девушка, мелкими шажками, откинувшись слегка назад, подняв горделивый подбородок.
- Пускай все думают, что ты мой раб и несешь корзину госпожи... Ведь ты все равно раб, ведь правда? Почему бы тебе не быть моим рабом?
Сердце мое закололо от обиды... Что ж поделать? С этим рабством я бы, пожалуй, примирился.
- Впрочем, - продолжала болтать Мика, - я всегда к рабам снисходительна. Тот, кто разбогател только вчера, тот к рабам мелочен и жесток. Мы же от века владеем рабами. Мы происходим от богов. Мама из рода Алкмеонидов. И сама я знатная. Назвали меня не какой-нибудь Симефой или Кесирой, мое полное имя Аристомаха - "сражающаяся за лучшее". Но ты можешь звать просто Мика, как зовет меня брат.
Путь в Колон не легок, особенно по жаре, когда весь город замирает, когда закрываются лавки, мастерские и все прерывают работу. Но, разговаривая с такой девочкой, разве считаешь стадии, разве ждешь конца пути?
- Мама плоха, - жаловалась Мика, - не двигается, не говорит, только глаза такие живые! Нянька с братом, а я одна и одна, не с кем слова молвить. Отец, уезжая, сказал мне: "Ты, - говорит, - взрослая, ты поймешь. Я мог бы взять ссуду у государства, мне бы дали. Но мы горды... Правда, говорит, - дочь, мы горды? Давай потерпим как-нибудь до победы, и будет у нас все - деньги и рабы. А не будет победы, и ничто нам уж не будет нужно". Ты же, Алкамен, смотри не болтай. Я не должна быть откровенна, но ты ведь раб, а рабы всегда знают тайны своих господ.
Кончиком сандалии Мика поддала валявшийся каштан: "Гони, Алкамен!" но тут же спохватилась, что здесь город, что она дочь военачальника и должна держаться достойно.
- Что же? - продолжала она беспечно. - Разве я одна такая? Эльпиника, невеста живописца Полигнота, тоже на рынок ходит сама. А Мильтиад, ее отец, был ведь властелином Фракийского Херсонеса и оказал отчизне (- Афинам, куда бежал от преследования персов против коих восстал. – germiones_muzh.) услугу при Марафоне. Сын его, Кимон... - Она замолчала и искоса взглянула на меня. (Что значит этот взгляд украдкой?) - Сын его, Кимон, до сих пор не может расплатиться с долгами отца. (- Мильтиаду вкатили штраф якобы за обман афинян – немеряный, в 50 талантов. Он умер от воспаления раны, а Кимон наследовал его долг. – germiones_muzh.)
Вот и Колон: знакомые рощи, глухие заборы, запущенные сады.
- Отцу сейчас в десять раз тяжелее, - сказала Мика. - И всем воинам. Ты ведь не любишь моего отца? Я знаю, ты не забыл ему это... А ты ведь сам виноват. Как мог ты, раб, подойти к внучке Алкмеонидов? А он, отец, он хороший, только вспыльчивый ужасно. Ты знаешь, как мама ему говорила? "Ты, - говорит, - Ксантипп, если чем-нибудь увлекаешься, все прочее теряешь из головы. Когда-нибудь и нас выронишь из памяти ради корабля, ради театра или ради войны". Но я люблю его больше всех, даже больше мамы, даже сейчас, когда мама так страшно больна!
"Раз ты его любишь, Мика, значит, и мне придется его полюбить".
- Ну вот мы и пришли. Ты поди посиди там, в парке. Я выйду к тебе…

АЛЕКСАНДР ГОВОРОВ
Tags: Алкамен
Subscribe

  • ОЛАФ СТЭПЛДОН (1885 - 1950. британец)

    СОВРЕМЕННЫЙ ВОЛШЕБНИК они сидели друг против друга за чайным столиком в саду, у коттеджа. Небрежно откинувшись назад, Хелен изучала лицо Джима. Это…

  • Джорджоне (1477 - 1510)

    искусствовед Роберто Лонги назвал Джорджоне венецианским "Мане" XVI века. И наверное, правдой будет сказать, что главным действующим персонажем на…

  • трон хивинских [хорезмийских] ханов (серебро, басма. XIX век)

    трон Хивинского ханства удивляет строгим стилем и производит впечатление сдержанной мощи. - Ничего подобного у бухарских эмиров, к примеру, нет:…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments