в народном собрании была буря. Аристократы штурмовали Фемистокла, вождя демократии, - он требовал средств на постройку кораблей. Крик афинян, как вал многошумного моря, хлестал в крутые скалы Пникса. Фемистокл простирал руку и укрощал собрание, как, наверное, Посейдон усмиряет свирепый прибой океана. Но к обеду он натрудил горло, махнул рукой и отошел. Тогда Ксантипп, тот самый, который когда-то прогонял Мнесилоха, тот самый, который подарил храму скифа, Ксантипп ринулся ему на выручку!
- Не спасетесь вы от мидян! - кричал он. - Высокие стены и амбарные щеколды вам не помогут. А нам, мореходам, терять нечего - все наше на корабле. Даже если не отстоим город, пусть ветры потрудятся, раздувая щеки: поплывем искать новую родину!
Аристократы порывались стащить его с трибуны, замахивались посохами, а моряки и торговцы скандировали:
- Де-нег на флот! Де-нег на флот!
Вышел тихий Аристид и вкрадчиво сказал:
- Ты, Ксантипп, много кричишь, много шумишь. У тебя денег куры не клюют - построил бы корабль во славу Паллады.
Аристократы притихли от радости, думали, что Ксантипп ухватится за кошелек и спрячется в толпе. Но Ксантипп упрямо мотнул черными кудрями. Оратор он был плохой - говорил визгливым голосом, кривил рот, от волнения заикался. Но его ответ выслушали без обычных насмешек и свиста.
- И что ж, и построю. А когда построю, пусть каждый из толстопузых аристократов, червей земляных, тоже построит корабль. Кто пятьсот медимнов зерна собирает, пусть строит большую триеру; кто собирает триста, пусть хоть галеру построит. (- богатства аристократов состояли в их земельных владениях. – germiones_muzh.)
И он, Ксантипп, построил трехпалубный, мощный, вооруженный острым тараном корабль. И назвал его "Беллерофонт", в честь легендарного героя, который летал на крылатом коне Пегасе.
Настал час, когда "Беллерофонт" спускали на воду, и в этот день Ксантипп снова не поскупился. На бронзовых пиках жарились целые туши быков, вино черпали прямо из чанов.
Из-под днища корабля выбили клинья - "Беллерофонт" пошатнулся. Дубовые ребра и сосновые мачты его заскрипели, он медленно двинулся к воде по каткам.
- Уксусу, рабы, уксусу! - бесновался перед огромным кораблем маленький Ксантипп. - Поливайте катки, не видите, что ли, - они дымятся от трения!
И вот грузный корабль достиг моря и ринулся в волны резным носом, поплыл, закачался на морской зыби. Афиняне дружно закричали, и от их крика испуганные чайки взлетели под самые облака. Тут начался пир! И тут была нам, рабам, задача: свежевали, потрошили, жарили, шпиговали. Колбасу кровяную поливали медом, резали круглый пирог с сырной начинкой, разносили. То и дело кто-нибудь требовал:
- Эй, мне чесночной похлебки с солью!
- А мне рыбки со сладкой подливкой!
Вскоре затянули нестройную песенку:
Попался барашек, попался в похлебку!..
Только под утро замолкли удары бубнов и барабанов, погасли огни пиршественных костров. Когда утренняя заря взбежала на небо, уже все разошлись; только отдельные гуляки брели, держась поближе к заборам. Килик приказал положить в храмовые носилки бесчувственного Ксантиппа, взгромоздился сам, и рабы их потащили, покряхтывая от тяжести.
Когда носилки достигли храма, Килик вылез и приказал:
- Отнесите Ксантиппа к нему домой!
А Ксантипп, высунув прыщеватый нос из-за занавесок, орошая песок слезами, усталым голосом сказал:
- Голубчик, Килик... Прекрасный ты человек! А ведь рассказывают, будто ты похитил персидские сокровища после битвы при Марафоне... Но я не верил, можешь залепить мне грязью в глаза. Хоть ты и аристократ, но ты добрейший...
Килик сжал губы и отступил от носилок.
- Что вы стойте! - заорал он на носильщиков. - Несите его, кому сказано! Развесили уши... А ты, Алка-мен, а ты, Медведь... - он тыкал пальцем в первых подвернувшихся рабов, - вы пойдете его провожать. А не то, что скажут люди? Скажут, Килик отпустил такого уважаемого человека без подобающей свиты!
А утреннее солнце уже щедро ласкало кривые улочки предместий, зеленые своды аллей, мраморные храмы, многолюдные площади, роскошные бани. Забыв о ночной усталости, мы любовались этой ясностью и вовсю вдыхали свежий воздух. Только один человек ничего этого не видел и не чувствовал. Он поминутно высовывался из носилок и бормотал в напряженные спины рабов:
- Что, собачьи дети, ждете прихода персов? Прежде раб своим был в доме человеком... раб моего деда, Памфил, три поколения господ нянчил... А вы думаете, мидяне принесут вам освобождение? Как бы не так: продадут на одном рынке вместе и вас и нас...
Медведь запихивал его за занавеску, чтобы прохожие не видели. А он высовывался и тыкал пальцем Медведю в грудь:
- Ты, рыжий... Я тебя знаю... Килик рассказывал... Ты что же, рабов подбиваешь к побегу?.. Ха-ха-ха! До твоей родины тысячи стадий - я знаю... Я старый мореход. Халкида, Милет, Эфес, Византий... - Он загибал непослушные пальцы. - Херсонес!.. Везде стражи и доносчики наготове, схватят вас, как чижиков. Что тогда? - Он пытался выпрыгнуть, высовывал ноги, хохотал. - Тогда что? Рогатки на шеи - и в рудники, на медленную смерть, ха-ха-ха!
Впрочем, чувствуя, что мы приближаемся к дому, он стал приходить в себя. Слабым голосом попросил, чтобы его вынули, захотел идти по свежему воздуху и пошел, опираясь на мое плечо и на могучую шею Медведя.
ДЕВОЧКА
Мы пересекли город, вышли из двубашенных ворот (- должныбыли пройти мимо могилы Клисфена, кстати. – germiones_muzh.) и свернули направо. Скоро там, где высятся пирамидальные тополя, могучие, как обелиски, показался белый Колон - тихое предместье Афин. Вот дом Ксантиппа, вот и канава, из которой я некогда вытащил Мнесилоха. Ксантипп приосанился и был похож на те отполированные ветром и солнцем фигурки, которые красуются на носах кораблей. (- греки предпочитали звериные носовые фигуры человеческим. Но Алкамен, возможно, имеет в виду идола бога-хранителя корабля: его устанавливали на корме. – germiones_muzh.)
Домашние и рабы встретили его сочувственной толпой. Ксантипп прикрикнул на них и ушел в глубь дома. Все кинулись хлопотать о хозяине. Медведь велел носилкам возвращаться обратно, а сам, ощутив запах жареного, раздул широкие ноздри и удалился в направлении кухни. А я вышел в сад.
Как и все дома богатых афинян, дом Ксантиппа был построен в виде четырехугольника; посредине - авла (внутренний дворик). Там под раскидистыми орехами и акациями журчали каскады фонтанов, воздух был пронизан водяной пылью и приятно прохладен. Я никогда еще не бывал в таком богатом доме и в таком красивом саду. Из-за кустарника, подстриженного в виде кубов и шаров, раздались голоса - звонкий детский и нежный девичий. Мое сердце почему-то дрогнуло, как дрогнуло, наверное, сердце Одиссея, когда он услышал издали пение сирен. Странно, я прежде равнодушно слышал голоса девочек, ведь у нас в храме целый девичий хор.
Я сделал шаг за кусты, но оттуда на меня бросилась громадная собака, показывая клыки из-под складок кожи.
- Ого! - Я от неожиданности отпрянул. На дорожку выбежал кудрявый мальчуган, а за ним - девочка моего возраста.
- Назад, Кефей, назад! - Девочка прогнала пса, а мальчик кинул мне кожаный красный мяч.
Я отбросил мяч девочке, она ловко поймала, подпрыгнув.
И вся она была, как светлый мед, который пчелы
Из солнца и пыльцы цветов создали...
Ведь так, кажется, сказал поэт? (- чета не припомню! Сам сочинил? - germiones_muzh.)
В то мгновение я совсем забыл, что я - раб. По закону нестриженые космы должны были скрывать мои рабские глаза, но, так как я прислуживал в театре и в храме, искусный парикмахер делал мне прическу. Наверное, потому меня не сочли здесь рабом.
- Лови, Перикл! - крикнула девочка брату, бросая мяч.
- Кидай мне, вот так. А теперь я брошу тебе, мальчик. Как тебя зовут?
- Алкамен...
- Лови, Алкамен!
Она шутя бросила мяч так, что я не смог его поймать. Мяч ударился о капитель колонны и отскочил прямо мне в лоб.
Если бы вы слышали, как она смеялась!
Вот здесь я и перестал соображать, кто я и где нахожусь. Мне так захотелось чем-нибудь отличиться перед этой необыкновенной девочкой! Я кинул мяч в воздух "свечой" так высоко, что дети задрали подбородки, чтобы увидеть мяч в небе. Я же стоял горделиво, показывая, что совершенно не слежу за полетом мяча, а вот подхвачу его перед самой землей.
Но девочка кинулась, желая сама схватить мяч на лету. Мы столкнулись с ней; оба смутились и отвернулись.
- А где же мяч? Перикл, куда упал мяч?
Мяч упал в большой бассейн и мирно плавал там, покачиваясь. Мы подбежали к бассейну. Перикл, четырехлетний мальчик со странно вытянутой головой, говорил рассудительно:
- Вот, не надо было кидать мяч так высоко. Теперь нужно вызвать раба с шестом: пусть он достанет нам мяч, а то во что же мы будем играть?
Но как тут было не показать мою ловкость? Я подобрал полы хитона и прыгнул в бассейн - там было мелко. Девочка схватила меня за руку:
- Что ты делаешь, Алкамен? Скорее назад!
Я освободил руку, шагнул к мячу, схватил его и победно поднял над головой. Но девочка продолжала кричать, заламывая руки, а мальчик громко плакал, глядя широко раскрытыми глазами куда-то сбоку от меня. Я перевел взгляд туда: ко мне приближалась огромная рыба, и хищная пасть ее была усеяна тысячью острых зубов. В сердце мне как будто холодная игла вонзилась... Я и сейчас еще, если закрою глаза, ясно вижу физиономию этой рабы, которая - о боги! - улыбалась! (- похоже, акула. И серьезная. - germiones_muzh.)
Меня охватило оцепенение, а рыба подплыла совсем близко. Тут я не помня себя кинулся из воды и успел выскочить перед самой пастью рыбы. Девочка дрожала от пережитого страха, выжимала воду из полы моего хитона. Мальчик крепко обхватил мяч, будто хотел уберечь от рыбы и его.
- Откуда ты пришел? - лепетал он. - Ты, наверное, юный Геракл и укрощаешь львов, змей и других чудовищ?
- Этих рыб отец привез из Египта, - рассказывала девочка. - Здесь их кормят сырым мясом, а там, в Египте, говорят, их кормили живыми людьми.
Тогда, желая показать свое презрение к заморскому чудищу, я сунул руку в воду и схватил рыбу за скользкий хвост. Рыба мгновенно извернулась, но руки моей схватить не успела - я выдернул ее раньше. Снова испугавшись, девочка обхватила меня и пыталась оттащить от бассейна.
Повелительный голос заставил нас обернуться:
- Мики, что это? Кого это ты обнимаешь?
РАСПРАВА
На крыльце стоял Ксантипп, переодетый по-домашнему - в мягкую белую хламиду.
- Ты знаешь, кого ты обняла? Ведь это раб!
Нужно было бы вам увидеть, как девочка отпрянула от меня, как будто я сам был этой зубастой рыбой!
- Ты, презренный, - продолжал хозяин, - как ты сюда проник, на женскую половину? Как смеешь ты приближаться к дочери Ксантиппа? Свидетель Зевс, я спущу мясо с твоих костей!
Маленький Перикл бросился к отцу, оживленно рассказывая, как я не побоялся зубастых чудищ в бассейне. Но Ксантипп не стал слушать, хлопнул в ладоши и закричал, сзывая рабов.
Вместе с его рабами вышел и Медведь, который успел, видимо, хорошо подкрепиться, тяжело дышал и ковырял щепочкой в зубах. Завидев его, Ксантипп даже обрадовался:
- А вот и второй разбойник, рыжий наглец! А ну-ка, принесите ему розгу, пусть он посечет своего дружка. А ты, малый, снимай хитон!
Я не шевельнулся. Медведь лениво отстранил поданную ему розгу и сказал на своем ломаном наречии:
- Я, хозяин, не могу розгу брать. Сечь не могу, такая моя работа.
Ксантипп рассвирепел:
- Да я тебя... Да я из тебя...
Но великан пожал плечами и отошел в тень крытой галереи, даже не глядя, как Ксантипп перед ним бесновался, словно назойливый комар. Все с уважением смотрели на мощные мышцы скифа. Боги! Почему я не такой силач?
- Эй, вы, чего глядите! - крикнул Ксантипп рабам. Все прыщики и бородавки на его морщинистом лице надулись от злости, стали багровыми. - Раздеть мальчишку, сечь его!
Я не сопротивлялся, когда рабы срывали с меня украшенный узорами театральный хитон. Я зажмурил глаза... Нет, не ожидание побоев меня испугало - терзал стыд: рядом, в трех шагах, стояла девочка Мика. Она хоть и закрыла лицо рукой, но мне казалось, что из-под ладони она с любопытством смотрит, как меня валят носом на дорожку, как толстый раб-домоправитель пробует на пальце крепость розги. Пока меня секли, все молчали и я молчал, жевал скрипучий песок. Слышался только свист лозы да ветер равнодушно перебирал листву ореховых деревьев. Затем я ощутил, как со спины брызнули теплые капли - кровь. Длинноголовый мальчик Перикл закричал, заплакал.
- Зачем, хозяин, портишь кожу? - послышался медлительный голос Медведя. - Раб принадлежит Дионису. Бог не любит, когда ломают его имущество. Потом, погляди, сын твой плачет, крови боится.
Ксантипп прекратил наказание, призвал на нас проклятие ада и ушел. Няньки увели детей, а меня рабы вынесли на задний двор, где распряженные быки лениво жевали сено и пили воду из колоды. Меня бросили на кучу сухого навоза и оставили приходить в себя на самом солнцепеке.
Но ни пекло, ни боль не причиняли мне столько страдания, сколько позор. Чудесная девочка Мика видела мое унижение! А скиф, скиф!..
Я представлял себе, как он поведет меня домой и будет скрипеть монотонным голосом: "Дружбы со свободными ищешь? Чистокровный афинянин ты? Мнесилох тебя милостыней кормит, и ты готов ему руки лизать. Красотка, невеста художника, тебя по головке гладит, и ты весь расцветаешь. А она свою собачку так же гладит и так же улыбается - вот заметь! А Ксантипп? Ведь он демократ, друг Фемистокла. Мы все им вроде собак..."
Мне слышались ясно эти его обычные слова. Опровергнуть их было невозможно, но от этого я лишь больнее ненавидел рыжего скифа. Слезы обиды помимо воли текли из зажмуренных глаз. Жарило солнце, спину как будто теркой скребли, все плыло в сознании.
Мне показалось, что кто-то сел на корточки рядом со мной.
- Скорее, Мика, - слышался голос мальчика. - Нас увидят, рабы скажут домоправителю - папа нас оставит без сладкого.
- Ах, какой ты рассудительный! - ответил милый голосок девочки. - Даже противно. Держи-ка вот этот пузырек: здесь целебное масло. Я выпросила его у мамы.
Девочка подсунула под меня руку и поднатужилась, чтобы перевернуть. (- вот пидары рабы – положили пацана на сеченую спину! Поубивал бы. – germiones_muzh.) Нежно, еле касаясь рукой, она мазала мою спину, и мне казалось, что боль утихает и блаженный сон разливается по всему телу. Мне даже снилось ее лицо: мокрое от жары, волнистые пряди прилипли ко лбу, на котором запечатлелась морщинка сострадания. Блестящая слеза на реснице вспыхнула, отражая солнце.
Как она была прекрасна! В тысячу раз прекраснее троянской Елены, о которой поют в театрах!
Мне захотелось сказать ей об этом... Я собрал всю свою волю и поднял голову. Рядом со мной не было никого! Только на песке лежала нелепая тень Кефей, громадная собака, сидел, размякнув от жары, и смотрел на меня, склонив длинноухую голову. Но ведь не Кефей же мазал меня целебным маслом?
Явился Медведь. Он поднял меня на руки и понес, как ягненка, животом вниз. Пес сначала провожал нас, то и дело забегая за кусты и обнюхивая подворотни. Когда исчез за миртовой рощей белый Колон, отстал и Кефей. Мы остались вдвоем. Скиф не говорил ни слова, только учащенно дышал - ведь я все-таки тяжеловат, а путь не близок. Иногда он присаживался отдохнуть у водоема или под сенью дуплистой липы.
Боль утихла, и меня убаюкало. Мне грезилось, что я уже большой, что у меня густая борода, как у Фемистокла, и я, как он, - прославленный стратег.
Мне виделось, будто гоплиты привели ко мне в палатку связанного тощего Ксантиппа: он будто дезертировал с поля битвы, покинул строй. Я приказываю его сечь: воины срывают с него алый командирский плащ; он падает на колени и молит о пощаде. По его морщинам текут слезы; я вспоминаю слезу Мики и прощаю его...
АЛЕКСАНДР ГОВОРОВ