germiones_muzh (germiones_muzh) wrote,
germiones_muzh
germiones_muzh

Categories:

"МОРСКОЙ ЧОРТ" (мемуар капитана последнего боевого парусника в мире: рейдера Seeadler). - II серия

На паруснике.
я ни звука не понимал из того, что говорили вокруг меня на судне. Капитан стал вскоре злобно смотреть на меня; я, конечно, выглядел очень беспомощным. Штурман, говоривший немного по-английски, спросил меня, кто был мой отец.
― Сельский хозяин (- вобщем-то верно. А точнее: владетельный граф. – germiones_muzh.), ― отвечал я.
― Ну, в таком случае мы тебя сейчас определим в обер-инспекторы, ступай за мной! ― Я с любопытством ждал объяснений, что это может быть за должность. Мы остановились у свиного стойла. «Ну, это-то я смогу делать»,― подумал я.
― А затем быть тебе еще директором аптек с обоих бортов. Этим названием обозначались, как я вскоре узнал, гальюны (- ватерклозеты. На парусных кораблях они были гораздо более «ватер», чем вы даже думаете. – germiones_muzh.). Мне пришлось ознакомиться с отхожими местами и держать все в порядке. Свиней нельзя было выпускать на палубу, нужно было влезать в хлев, чтобы наводить там чистоту. Свиньи терлись об меня, а помои при уборке проникали в сапоги. Я вскоре стал выглядеть грязнее самих свиней. Мыло и воду приходилось экономить. Мои две пары брюк быстро пришли в плачевное состояние. Каждый при встрече отпихивал меня ногой, не делая различия между мной и свиньями. Вдобавок еще «аптека»! Я стал сам себе противен. По мачтам я не осмеливался лазать. Самое большее, на что я сначала мог решиться, это взобраться на марс. Судорожно цепляясь за вантины, я останавливался на каждой выбленке (- перекладины. – germiones_muzh.), и воображал, что нахожусь на головокружительной высоте. Один из матросов, увидев как-то мое неуклюжее лазанье, закричал мне: «Так лазают только старые кухарки». Мое самолюбие было оскорблено. Лучше, думал я, сыграть вниз, чем опять выслушать что-нибудь подобное. Мы стояли в это время на якоре в Куксхафене (- всё еще в Германии! Неторопятся. Хотя могу вас поздравить: уже выходят из Эльбы на которой Гамбург, в открытое море. – germiones_muzh.) и ждали благоприятного ветра. Нужно было, во что бы то ни стало, использовать нашу стоянку и тихую погоду, чтобы освоиться с мачтами. Наконец, задул ветер, были поставлены паруса, и мы пошли в Австралию.
Нелегкая была жизнь на судне. Работать заставляли много, но кормили плохо. Вместо утреннего кофе давали водку, в которой размачивались сухари. Очень трудно было также привыкнуть к жесткой солонине.
Постепенно я свыкся с кораблем, освоился с работой матроса и научился немного говорить по-русски. Штурман мне покровительствовал, но капитан был моим злейшим врагом. Я задался целью, во что бы то ни стало, заслужить и его благоволение.
В один прекрасный день мы встретили сильный шторм в Атлантическом океане. Все верхние паруса были убраны. Штормовые паруса зарифлены, оставалось только убрать грот-марсель, чтобы судно спокойнее держалось на волне. У меня блеснула мысль показать капитану, как быстро я всё это проделаю, и я помчался наверх отдавать парус. Но тут как раз я и забыл слова старика Педдера: «Одна рука для корабля, другая для самого себя». Порывом ветра парус надуло, как воздушный шар, я потерял равновесие и полетел вниз. По дороге я попробовал было ухватиться за шкот, но снасть проскользнула у меня в руках, обожгла всю кожу, и я бухнулся в море у самого борта судна. Счастье еще, что я не размозжил себе голову о палубу. Судно шло со скоростью восьми узлов. Меня отнесло за корму и закрутило в кильватерной струе. Я только видел, как мне кинули спасательный буй, и услышал команду на корабле: «Человек за бортом!» После этого я погрузился в волны, и корабль исчез из моих глаз.
Через несколько минут, показавшихся мне вечностью, меня выбросило на гребень волны, и я снова увидел корабль уже в значительном отдалении. Попасть обратно на корабль нечего было и думать. Мелькнула единственная надежда, что, быть может, меня подберет другое судно. Как будто в безбрежном океане пароходы должны были проходить именно у того места, где я упал! Вокруг меня кружились альбатросы. Эти исполинские морские птицы полны уверенности, что все, что плавает на поверхности воды, предназначено им в пищу. Они стали набрасываться на меня, и одни альбатрос хватил клювом мою вытянутую руку. Я сделал в свою очередь отчаянную попытку захватить его за шею. Из боязни утонуть, стараешься уцепиться за все, хотя бы даже за птицу... Но альбатрос нанес мне клювом в руку глубокую рану (- что, неполучилось? Ай-яй-яй! Ну, не всем Мюнхгаузенам везет... - germiones_muzh.), рубец от которой до сих пор служит мне воспоминанием об этом морском поединке.
Я сбросил сапоги и дождевик, но никак не мог отделаться от фуфайки, которая насквозь пропиталась водой. Тут вспомнились мне слова моей матери, сказанные ею однажды по поводу моих стремлений к морю: «Недурное будущее ты себе готовишь, добьешься ты того, что попадешь в пищу акулам». В ту минуту, как я вспомнил это пророчество, одна моя нога случайно задела другую. Кошмарный ужас обуял меня. Почудилось, что акула пытается схватить меня за ногу. Нервы мои не выдержали, я потерял сознание. Очнувшись, я увидел шлюпку, высоко вздымавшуюся передо мной на гребне волны. Она готова была уже проскользнуть мимо меня.
― Здесь, здесь! ― закричал я, насколько хватило сил. Это был наш штурман. Меня выволокли из воды в шлюпку. Матросы стали выгребать обратно к судну. Я был весь облит кровью из раны. Штурман, выслушав мой рассказ о поединке с альбатросом, объяснил мне, что птица спасла мне жизнь, так как указала им место, где меня искать.
Матросы были рады, что им удалось спасти меня, но я сильно тревожился, ― обрадуется ли капитан, получив меня снова к себе на судно. Он ходил взад и вперед на юте, преисполненный злости, и, заметив меня на шлюпке, заорал: «Проклятый немец, желал бы я, чтоб ты утонул! Посмотри в каком виде паруса из-за твоей никчемности».
Шлюпка подошла к борту, но тут-то и началась самая трудная задача ― поднять шлюпку на судно. Когда судно опускалось на волне, шлюпку высоко вздымало кверху и, наоборот когда корабль подымался, шлюпку затягивало вниз. Не было никакой возможности заложить тали. Я был в таком нервном возбуждении, что, когда шлюпка поравнялась с фальшбортом судна, я перепрыгнул на палубу и упал там без создания.
Шлюпку так и не удалось поднять наверх, ее разбило в щепы, команда спрыгнула в воду, и ее пришлось вытаскивать на концах.
Капитан взял бутылку водки, приставил ее мне к зубам и зарычал: «Пей, немецкая собака!» На следующее утро я еле пришел в себя. И до сих пор еще дрожь пробегает при воспоминании об этом ужасном дне.
Мне рассказывали потом, что, когда я упал за борт, штурман громко скомандовал: «Добровольцы, на шлюпку!» Но капитан не хотел и думать о моем спасении; он и не был к этому обязан, так как отправка шлюпки была связана с опасностью для ее гребцов. Вооружившись гарпуном, он стал грозить штурману, что распорет ему живот, если тот спустит шлюпку. «Попробуй, со мной идут добровольцы,» ― ответил спокойно штурман и, спустив шлюпку, отвалил от борта. Капитан был вне себя от ярости.
Наш путь шел мимо мыса Доброй Надежды, и, наконец, мы пришли в Австралию. Мое первое плавание было закончено. Нелегко далось мне это начало. Вернуться обратно в школу? Нет. Раз уж стал бродягой, нужно присмотреться к жизни и постараться стать на ноги собственными силами.

В поисках подходящей профессии.
В Фримантле, порту в Австралии, где мы разгружались, я часто съезжал на берег, познакомился там с матросами немецкого парохода и разработал план бегства с корабля. Служить без жалованья и подвергаться издевательствам капитана я больше не хотел. Накануне ухода «Ниобеи» в море, я, с помощью двух товарищей-немцев, перевез свои вещи в город и был таков. Капитан не использовал своего права заявить полиции о моем побеге.
Мне удалось вначале устроиться судомойкой в гостинице. Но эта работа скоро опротивела. В праздники, по вечерам, мне случалось посещать собрания членов «армии спасения». Их хоровое пение и в особенности граммофон, которого я раньше никогда не видал, приводили меня в восторг. Я решил записаться в «армию спасения», дал обещание не пить алкоголя, и вскоре, бросив гостиницу, поступил туда на службу. Мне сначала поручили пересыпать нафталином старое платье, которое разные благотворители дарили «армии спасения». И в то же время мною пользовались для рекламы. На всех собраниях меня сажали на передней скамейке и громогласно объявляли: «Мы спасли немецкого моряка, он вначале пил виски, как рыба воду». Я быстро научился английскому языку, и мне вскоре дали мундир и поручили распространять печатные воззвания. Но мало-помалу эта деятельность надоела. Меня потянуло опять к морю, и я заявил своим спасителям, что хочу снова стать моряком. Они не возражали, но уговорили меня, в виду моей молодости, не идти в матросы, а поступить помощником маячного сторожа в порту Августа.
Я был в восторге от моей новой должности. Мне отвели в домике около маяка опрятную комнату и объяснили обязанности. Они были несложны ― утром чистить стёкла и рефлекторы маяка, а ночью через каждые четыре часа перетягивать наверх гири от часового механизма маяка. Днем мне разрешали сменять сторожей, и оставаться наверху маяка. Откуда я мог в бинокль обозревать все море. Как дивно хорошо было там наверху, когда в море бушевала буря!
Все здесь было мне по душе. В особенности же дочка одного из сторожей. Ее звали Ева. Мы даже раз обменялись невинными поцелуями. Это было замечено её родителем. Позвав других сторожей, он стал ломиться ко мне в комнату, угрожая меня исколотить. Необходимо было быстрое решение ― открыть дверь и скорей ― вон! Сказано ― сделано. Моим бешеным натиском оскорбленный отец был сбит с ног, и я благополучно спасся бегством. Вечером, однако, я тайком пробрался к маяку и завладел одной из лошадей, взамен которой оставил всю мою одежду и остальные вещи. Водрузившись верхом на лошадь, я отправился искать себе счастья. Для начала я проработал две недели на лесопилке в окрестностях Порт-Огасты. Скопив небольшую сумму денег, я вернулся в город, чтобы оттуда на пароходе переправиться в какой-нибудь большой порт Австралии и там снова наняться на парусный корабль.
На пристани, где я ожидал парохода, рядом со мной сидел охотник, высокий норвежец, с карабином и бесчисленным количеством патронов. Он стал мне рассказывать, как он охотился на кенгуру и сколько он заработал на продаже шкурок. Во мне пробудилась страсть к бродячему образу жизни. Я уговорил eго продать мне ружьё и патроны, отдал ему все мои деньги, в придачу еще и часы, и отправился вглубь страны.
Но рассказы норвежца оказались преувеличенными. Где я только не бродил, ни один зверь не попадался мне навстречу. Прожив несколько дней к каком-то заброшенном лесном шалаше, я вернулся затем в Порт-Огасту и продал свой карабин. (- возможно, был просто «не сезон». – germiones_muzh.)
В гавань только что пришел пароход и привез целый табор факиров. Они сразу возбудили мое любопытство. В свою очередь, узнав, что я «моряк», они решили пригласить меня для разбивки палаток, ухода за лошадьми и т. п. Они пояснили мне, что, собственно говоря, они тоже моряки, но только путешествуют по земле. Меня привлекла прелесть бродячей жизни, к тому же с ними следовало немало темноглазых индусских девушек. Это окончательно повлияло на мое решение сделаться учеником факиров, и я отправился с ними странствовать по всей Австралии.
Всякими хитростями пытался я постигнуть искусство факиров, но они держали свои знания в глубокой тайне. Мне ничего не удавалось узнать. В конце концов я решился достигнуть своей цели другими способами и сошелся с маленькой малайкой. Вначале она была очень сдержана, но по прошествии нескольких недель я от нее все же выпытал тайну кое-каких фокусов. Теперь мне становилось легче следить за работой самих факиров. Хотя я и был только конюхом, но все же постепенно приобретал как бы налет факира. Постигнуть наиболее трудные фокусы факиров для европейца почти невозможно. Старейшие мастера этого искусства привыкли, чтобы к ним относились с особым уважением и благоговением и, воображая себя сверхъестественными существами, держатся особняком от окружающих. Двое старейшин нашего табора с длинными бородами и вышколенной многолетними упражнениями силой воли производили большое впечатление.
Меня особенно поражал всегда следующий фокус. Кто-нибудь подходит к факиру, ― и тот его спрашивает: «Что это за кольцо у вас? Оно очень ценное, остерегайтесь, чтобы не потерять его. Да вы уже потеряли его! Смотрите, оно здесь, у меня!» И факир показывает кольцо уже на своей руке. Я часто видел этот фокус и напрасно ломал себе голову, ища его разгадки.
Я пространствовал с факирами через весь австралийский материк, и в Брисбене расстался с ними. Меня снова потянуло на корабль, захотелось вновь последовать своему призванию моряка. Удалось вскоре устроиться на английскую парусную лайбу. Как-то в воскресное утро я сидел на берегу и мыл свое белье. В это время ко мне подошли трое прилично одетых людей и, пристально рассмотрев мою мускулатуру, спросили сколько мне лет.
― Пятнадцать, ― ответил я.
― Хотите научиться боксу?
― О, да! Кто знаком с боксом, тот не так легко рискует быть поколоченным.
Итак, я отправился в школу бокса для испытания. Меня тщательно осмотрели и предложили мне даровое обучение боксу и шесть фунтов стерлингов (60 рублей), с условием, что во всех состязаниях я буду выступать, как представитель Квинсленда. В Австралии тщательно ищут подходящих людей, чтобы выработать из них призовых боксёров. Меня окружили исключительным уходом, и всеми способами развивали мое тело. После трех месяцев такой подготовки меня стали учить приемам бокса. Но, прежде, чем научиться наносить удары, пришлось самому вынести их изрядное количество, чтобы закалить все части своего тела, в особенности грудь.
В школе я себя чувствовал превосходно. Вскоре меня должны были послать в Сан-Франциско для дальнейшего совершенствования. Но с меня было уже довольно моей боксёрской выучки, и я решил снова вернуться к морю. (- подозреваю, мемуарист понял, что дубасить будут не по-детски и расчитал, что здоровье дороже денег. Получил выучку - и свалил. - germiones_muzh.) Где бы я ни был, какие бы обстоятельства не увлекали меня в сторону, тяготение к морю всегда возвращало меня обратно на корабль.
На этот раз я поступил на американскую четырёхмачтовую шхуну «Золотой берег», которая ходила из Сан-Франциско в Гонолулу с переменным грузом сахара и леса.
Это было идеальное время. Мне отлично платили ― 45 долларов (90 рублей[- золотом. Перевод, очевидно, времени НЭПа. – germiones_muzh.]) в месяц, и сразу приняли матросом I класса. Но в первый же мой приход в Гонолулу, верный моему всегдашнему стремлению к всё новым и новым исканиям, я вовлекся в авантюру, воспоминание о которой до сих пор не особенно приятно.
На судне я подружился с одним немцем-матросом. И вот, мы вдвоем задумали променять своё подначальное положение на корабле на более самостоятельную профессию. Жизнь рыбака казалась нам верхом блаженства. Нам не хватало только подходящего судна. Нужно было также ружье. Мы хотели день ловить рыбу; а день охотиться, Решено было привести план в исполнение, в Ванкувере, куда мы должны были зайти на возвратном пути в Сан-Франциско. Но приходе в Ванкувер, мы раздобыли карабин Винчестера и наметили украсть шлюпку из ближайшего рыбачьего поселка ― Модевиль. (- «летун», да еще и юный жулик. Похоже, и бабник внагрузку… Поздравляю, вашсиятельство, экселенц граф! Отличное начало. – germiones_muzh.) Мы провели там весь вечер и наблюдали, как туземцы сидели за кострами на берегу. Множество собак встретило нас ожесточенным лаем. Душа у меня готова была уже уйти и пятки.
С наступлением полной темноты удалось отвязать один из челноков на берегу, переправиться к ближайшему парусному судну и, тихо вскарабкавшись на него, поднять якорь. Паруса были разложены для просушки; нам не трудно было быстро их поставить и отойти от берега. Ветра почти не было; паруса еще только полоскало. С берега, однако, заметили наше движение и подумали, что судно с якорем дрейфует в море. Несколько туземцев сели и шлюпку и стали грести в нашу сторону. Что нам было делать? Наконец, судно наше вышло из под завесы высоких прибрежных скал, и ветер надул паруса. Мы сразу, как черти, рванулись в море. Туземцы пробовали стрелять с берега, но нам удалось благополучно проскочить мимо и выйти в бухту Ситтль. Здесь стоял немецкий парусник, производивший окраску наружного борта. Немецкие матросы дали нам хлеба, сухарей и свинцовых белил. Окрасив наше судно в белый цвет, мы стали заниматься рыбной ловлей.
Оставаться на одном месте нам было не по душе, ― мы были перелетными птицами. Рыболовство поэтому вскоре надоело и решено было тайком доставить судно обратно в Модевиль.
Но тут-то нас и накрыли и, как юных преступников, передали исправительному суду. К счастью, суд был снисходительный, и мы отделались несколькими неделями лишения свободы. Если бы англичане могли предполагать какой будущий талант таится в молодом пирате, они, наверно, продлили бы мое заточение до конца мировой войны.

Матросом вокруг света.
После всех этих неудачных приключений меня потянуло обратно на родину. Я нанялся на английский парусник «Пинмор» в на нем совершил самое длинное в моей жизни морское плавание ― 285 дней без берега ― от Сан-Франциско до Ливерпуля. Сначала мы без конца лежали в дрейфе из-за безветрия…

граф ФЕЛИКС ФОН ЛЮКНЕР (1881 – 1966)
Tags: альбатросом клюнутый
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments