весной во время пахоты бог Дионис покидает храм и идет в поля, согретые ласковым солнцем. Идет он, конечно, не собственными ногами, а в образе статуи движется на носилках, на плечах рабов. Впереди идут музыканты: ударяют в бубны, играют на флейтах, некоторые звенят струнами цитр. Жрицы, изображающие вакханок, кружатся на ходу, черпают из горшков лепестки роз, осыпают ими встречных. Ведут ручную пантеру, по кличке Милашка, шествуют жрецы, а за жрецами уж идем мы - мальчики. Страдая от жары, мы тащим священные принадлежности: кубки для возлияний, серебряные чаши, кадила, курильницы. Килик в пышных одеждах семенит на кривых ножках, следит за всем недремлющим оком.
На мою долю досталась тяжеленная амфора. Я нес ее на плече, потом на спине, тащил в охапке - весь измаялся. Дай-ка, думаю, погляжу, что внутри. Открыл незаметно, а там шарики пахучего снадобья - ладана; эти шарики кидают на уголья жертвенника, чтобы дым становился благоуханным. Я стал потихоньку выкидывать эти шарики в пыль дороги, и амфора становилась все легче и легче. Внезапно Килик заметил мою хитрость, выхватил амфору, хотел надавать мне затрещин, но я ловко защищался ладонями. За нами шли толпы верующих. Килику не хотелось затевать скандал на людях, и он только прошипел:
- Погоди-ка ты у меня!.. А ну, выйди из шествия!
И я пошел по обочине дороги, в тени каштанов, по прохладе. Как будто бог Дионис сам по себе, а я - сам по себе.
Шествие вышло из Афин через двубашенные ворота и повернуло в город Ахарны. Ахарняне - народ суровый, кряжистый, недаром зовут их "вояки марафонские" за то, что в битве при Марафоне они одни не дрогнули, не побежали под натиском персов. Ахарняне плетут корзины, жгут уголь, сеют хлеб. Хороши у них виноградники - виноград крупный, как янтарные слезы, или удлиненный, как пальчики богини!
Мы проходили через предместье Колон, мимо дома богача Ксантиппа. Музыканты перестали играть, жрецы повернули головы, с любопытством прислушиваясь. Из дома Ксантйппа слышались крики, ругань. Там здоровенные рабы волокли на улицу однорукого старика в нарядном хитоне голубого, модного, цвета.
- Берегись каждого, кому ты сделал добро! - кричал старик. - Вот посмотрите-ка, люди, как меня Ксантипп на улицу выгоняет! Ксантипп, которому я - благодетель!
Тут из окошка верхнего этажа высунулся сам Ксантипп, худой, черномазый, со всклокоченной бороденкой, и закричал, сверкая белками глаз:
- Ишь какой благодетель! Есть да пить на мой счет - вот благодетель! Хитон ему новый подарил, люди добрые, так он хозяина злым словом поносит!
- Кончил бить в барабан и палочки забросил! - жаловался старик. - Не нужен ему теперь веселый Мнесилох, на улицу выкидывает!
Ба! Да ведь это тот самый старик комедиант, который вырвал меня однажды из рук разъяренного Килика.
- Эй, рабы! - неистовствовал в верхнем этаже Ксантипп. - Хватайте этого шута, раз, два, три!
Рабы выбросили Мнесилоха в канаву, и он остался там лежать, умоляя помочь подняться на ноги. Люди, посмеиваясь, проходили мимо: Мнесилох был известный проказник - всем казалось, что он и на этот раз играет очередную шутку.
- Кошка разбила горшок, и наказали собаку! - стонал Мнесилох. Доблестные граждане, помогите инвалиду, который сражался за вас при Марафоне.
Я подал ему руку. Мнесилох уцепился, выбрался наверх.
- Тебе помочь? - спросил я. - Тебя больно побили?
- Ха! - засмеялся Мнесилох. - Боги осла знали: не дали ему рогов, так он больно не забодает!
Подбежал один из рабов Ксантиппа, вручил сверток - там была старая одежда Мнесилоха.
- Он думает, что я сниму дареный плащ, надену лохмотья! - воскликнул старик. - Э, не таков Мнесилох: что ему в руку попало, то и приклеилось.
- Проваливай! Проваливай! - закричал из окна Ксантипп. - Эй, рабы, выпустите на него собаку! Услышав про собаку, я предложил:
- Давай я тебя отведу. Где ты живешь?
- Где я живу? - усмехнулся старик, стряхивая пыль с нового хитона. Крыша мне - небо, звезды в ней - дырки, вместо дождя серебро в них льется. Серебра так много, что и кушать не на что.
Пока я поддерживал старика под локоть, выводя на ровную дорогу, он всматривался в мое лицо.
- Эге-ге! - вскричал он. - Это ты, маленький раб Диониса? Ну как, твой Килик больше не устраивает тебе купанья в храмовом водоеме?
Мне было неловко вспоминать о том случае, и я промолчал. Мнесилох ковылял, вздыхая, громко жалуясь богам. Так дошли мы до поворота дороги. Хвост шествия в честь Диониса уже скрылся за пальмовой рощей.
- За что тебя Ксантипп? - осведомился я. Мне было нестерпимо жаль бездомного старика: ведь все над ним только потешались.
- А я его обличаю, малыш, - ответил Мнесилох. - Богат он - я напоминаю, что монеты пахнут слезами. Счастлив - рассказываю об Эдипе, который все растерял - царство и детей, блуждал слепым нищим. Буйствует кротостью укоряю. Только этого героя не проймешь - неукротим, считает себя вторым Гераклом.
- Почему?
- А вот подрастешь, узнаешь, как честолюбие иногда правит человеком, заставляет всем жертвовать - и собой, и близкими... - Мнесилох вздохнул и погладил меня по голове. - А ты беги, беги, догоняй свое шествие, попадет ведь тебе от Килика. Я отсюда и сам дойду.
Тут настиг его раб, передал деньги от Ксантиппа.
- Раскаялся? - вскричал Мнесилох. - Разжалобить хочет? Ну нет, Мнесилох хитон взял, потому что нечем прикрыть рубцы ранений. А деньги Мнесилоху - тьфу!
И он кинул их в пыль - большие деньги, целую пригоршню монет! У меня дух занялся.
С этого дня мы сделались друзьями. Мнесилох жил прихлебателем у богатых людей; поживет у одного, забавляет словечками и выходками, потом надоест - ему дают подарок и выпроваживают без стеснения. Мнесилох перебирается к другому; там повторяется та же история.
В комедии он был самым забавным, в народном собрании - самым горластым. Ни одного происшествия в городе не обходилось без участия Мнесилоха, ни одного праздника, ни одной церемонии.
МЫШИ, ТОРГОВКИ И ЛЕПЕШКИ
У Диониса, моего бога, много имен. Когда он, весной, называется Эвантом - цветущим, люди веселятся, плетут венки из мяты или сирени, поют задушевные песни. В разгар жаркого лета он бывает Бессареем - неистовым. Осенью, когда кончается жатва, его называют Иакхом. Ночью с факелами в торжественном шествии народ несет статую бога в Элевсин, где царствуют богини земли - Деметра и Персефона.
Но один раз в году, в весенний улыбчивый день, Дионис, по имени Элевферий, делает всех рабов свободными, на один только этот особенно солнечный день! Хмурые господа стараются сидеть дома, а рабы на лугах водят свои хороводы, украшают друг друга розовым шиповником и синим барвинком, ходят друг к другу в гости.
В этот день я спросил у мальчишек, рабов нашего храма:
- Хотите есть, мелюзга?
- Хотим! - без запинки отвечали мальчишки. Еще бы! Килик лучше сгноит припасы, чем даст лишний кусок рабам.
- Тогда ловите мышей, зверята!
- Зачем мышей? - послышались недоуменные голоса.
- После узнаете.
И мальчишки принялись за дело. Стянули у повара кусочки сала, использовали их как приманку. Мышей в кладовых храма было видимо-невидимо; они ели ту самую снедь, которую накапливал Килик. Мы караулили и хватали мышей ловчее, чем заправские кошки, и уже через час корзинка с крышкой была набита мышами.
Мальчишки дружно двинулись за мной. Килик проводил нашу ораву подозрительным взглядом. Но что он мог сказать? Этот день был наш!
Афинский рынок - самое многолюдное место на земле. Кого тут только не встретишь! Киммериец продает меха, сириец - ковры. Печальный перс с испуганными глазами свистит в дудочку, и над корзиной покачиваются головы ядовитых змей. Глазастые марафонцы продают пахучие дыни, клянутся, бьют себя в ребристую грудь и врут безбожно. Горшечники из Керамика равнодушно дремлют у пирамид своих расписных сосудов.
Прогуливаются важные стражники-скифы, курносые и белобрысые, держат за спиной красные палки, которыми они расчищают путь телегам и всадникам, а иной раз дубасят дебошира и пьяницу.
Мы опасливо обошли ряд, где продавали рабов (кто же из нас не обойдет это место с замиранием сердца?), и пришли к обжорному ряду, где едят и пьют, кто сидя на земле, кто прямо верхом на осле, а кто взобравшись на повозку и колесницу. Шум стоит невыносимый - гул голосов, ржанье лошадей, вопли ослов, скрип телег.
А торговки, торговки!
Они мне представляются в виде свирепых Эвменид - богинь мщения. Все они черные, носатые и ужасно худые или, наоборот, распухшие от жира. Все, как одна, горластые, они любят махать перед носом покупателя цепкими руками. Когда покупатель входит на рынок, они улещают его ласковыми словами, называют красавчиком, сулят в жены дочь персидского царя. Если же покупатель проходит мимо, они позорят его прабабушек и прадедушек, пытаются ухватить за край плаща, словно хотят растерзать.
У них продаются лепешки - сдобные и мягкие, у них - камбала, прозрачная, как сон, у них - вареная требуха, при одном взгляде на которую урчит в желудке.
План действий у нас разработан по дороге. Я вынимаю двух мышат, взбираюсь на штабель корзин и ближайшей торговке запускаю одного за шиворот. Торговка визжит, простирая руки. Остальные в недоумении оборачиваются к ней. Тогда, пользуясь замешательством, я кладу второго мышонка за шиворот другой торговке.
- Мыши! Мыши! - орет она, а мои мальчишки швыряют мышей пригоршнями прямо на головы торговок.
Здесь начинается что-то похожее на землетрясение или на битву богов с титанами. Женщины кричат, вытряхивают мышей из платьев, некоторые катаются по земле; мужчины ничего не могут понять, их тоже сбивают с ног получается куча мала. Подносы с лепешками, корзины с сыром, лотки с жареной рыбой опрокидываются - еда рассыпается по земле.
- Хватай, ребята!
Мы набиваем пазухи, кладем во рты, зажимаем в кулаках, вертимся, выворачиваемся, расталкиваем, пролезаем...
- Воришки! Держите! - слышится вслед нам пронзительный вопль.
Столпилось много народу, стражники с красными палками были начеку, и нас поймали. И повели нас, с расквашенными носами, руки назад, точно пойманных морских разбойников. Рыночная толпа ревела - готова была нас съесть живьем.
Мнесилох оказался рядом, он шел, стараясь рукой оградить меня от щелчков и зуботычин. По другую сторону спешила торговка, которой я первый запустил за хитон мышонка; она крутила мое бедное ухо и кричала на все Афины:
- Я Миртия, я - дочь благородных Состраты и Анкимиона. Кто меня не знает от Олимпии до священного Делоса?
- Я тебя не знаю, - возражал Мнесилох; глаза его были прищурены (может быть, он обдумывает, как бы нас выручить?). - Но теперь я узнал, что ты ехидна, как змея, и безобразна, как Горгона.
- Ах ты, старый шут! - Старуха остановилась и уперла руки в бока. Народ сейчас же образовал круг в предвкушении интересного зрелища. - Ты заодно с воришками, бездельник!
- А что они у тебя украли? - спросил Мнесилох.
- Как - что? Лепешек на десять оболов, и калачей на четыре, да привесок в полтора фунта...
- Ну, - возразил Мнесилох, - на такие деньги можно целую фалангу воинов прокормить, не то что этих тощих мальчишек. Может быть, это у тебя кто-нибудь взрослый поел. Я заметил, у тебя под прилавком прятался какой-то бородач и все жевал, жевал...
Старуха кричала и кричала. Я опасался, что она тут же помрет от разрыва сердца. Она и заклинала хохочущую публику, и плевалась в сторону Мнесилоха.
- Делайте свое дело, - строго сказал Мнесилох стражникам, а нам подмигнул: не бойтесь, мол, идите с ними. - Доставьте мальчишек к судьям-пританам, пусть они поступят по закону!
И стражники повели нас дальше, с трудом выбравшись из толпы. Никто не последовал за нами, все остались смотреть на спектакль, который разыгрывал Мнесилох с торговками.
У ограды Пританея нас ожидал Килик, стоял, расставив ножки-лучинки. Какой-то благодетель его уже предупредил - вызвал. На нас Килик даже взгляда не бросил.
- Благороднейшие господа! - обратился он к скифам. - Отпустите этих мальчишек, они мои рабы. Я сам накажу их.
- Как отпустить-то? - сказал один из стражников. - Начальник ругать будет, большой убыток бедным скифам...
По-видимому, Килик уже побывал и в Пританее, потому что оттуда из окна кто-то повелительно махнул рукой. Килик роздал стражникам по монете и каждому пожал руку. Скифы удалились, голгоча по-своему, а мы поплелись униженные, опустив головы; шли гуськом по каменистой тропинке, а Килик сзади шипел:
- Ославили на весь город... Кто теперь в Афинах не скажет, что Килик не кормит рабов, не бережет скотину бога Диониса?..
СКУПЩИКИ ДЕТЕЙ
Через несколько дней во дворе храма появились двое: один - лидиец, такой заросший, что казалось, его бороде тесно на лице и она растет и под мышками, и на груди, и на ногах. Другой - египтянин, в длинной полосатой юбке, с высокомерной головой, выбритой, как блестящий шар.
Они сидели в полутемной комнате у Килика, обмахивались веерами. Туда по очереди водили наших мальчишек. Килик и чужеземцы что-то обсуждали, спорили, иногда даже кричали.
Вечером рабыни, придя с работы и услышав о странных гостях Килика, встревожились, собрались у дверей его дома, молча ждали. Килик вышел к ним и, против обыкновения, не угрожал, не ругался.
- Что вы, девушки? - лебезил он. - Кто вам сказал, что я затеял что-то против ваших сыновей? Эти чужеземцы - врачи. Я хочу всех рабов подвергнуть осмотру: ведь я пекусь о вашем здоровье...
На другой день вызвали и меня.
Килик снял с меня всю одежду, и я стоял перед чужеземцами голый, поеживаясь от стыда и еще оттого, что с моря дул свежий ветер и моя кожа покрылась гусиными пупырышками.
- Стой ты, не ворошись! - приказал Килик. - Подними-ка руку. Посмотрите, какой он юный, а какие уже мышцы!
Черноволосый лидйец цокал языком:
- Ах, хорош мальчик!
Скуластое лицо египтянина было бесстрастно.
- Красивый мальчик, ведь правда? - продолжал расхваливать Килик. Аполлон свидетель, другого такого кудрявого и глазастого не сыщете в целой Аттике. А если б вы видели, какой красавицей была его мать! Больших денег стоила женщина!
Лидиец предлагал цену - Килик несговорчиво качал головой.
- Плох мальчик, - прервал их египтянин. - Цена дорога. Совсем маленький, а сколько хочешь? Клянусь Сераписом, его еще откармливать надо... Пять лет откармливать - какие расходы, какие убытки!
Мне даже стало досадно, что он так меня охаял, а Килик замахал руками:
- И! Совсем не надо откармливать! Гляди, какой сильный. Тут же перепродашь за хорошие деньги.
Видя, что лидиец и египтянин больше не щупают мне колени и лопатки, он приказал:
- Одевайся, иди!.. - И продолжал уговаривать чужеземцев: - Я и сам хотел сначала дать ему подрасти, потом отвезти на Делос - продать. Но вы же знаете мои обстоятельства...
Во дворе у колодца, опершись на клюку, пил воду Мнесилох. Он улыбался впалым ртом сквозь плешивую бороденку; ветер трепал складки его многочисленных одежд. Рабыня подавала ему ковшик и что-то рассказывала.
Чужеземцы покинули Килика и выходили в ворота. Мнесилох спросил меня, кивая на них:
- Эти люди и тебя осматривали? У Мнесилоха под глазом синела опухоль. Я поморщился от сострадания. Мнесилох захохотал:
- Без тумака, без шишки не поешь и пышки! Наши торговки передали моему глазу поклон от твоих мышей. Вот теперь можно отгадывать загадку: что на спине бывает красным, а под глазом синим?
Он поднялся к Килику, постукивая посохом, а меня позвал садовник Псой - носить ему воду на грядки. Я таскал лейки и останавливался передохнуть у крыльца дома Килика.
- Ты слышишь, жрец? - доносился оттуда голос Мнесилоха, и в этом голосе звучала медь угрозы. - Ты хорошо понял?
Они меня не замечали, а я мог видеть лицо Килика. Килик растерян - вот как?
- Ну ладно, - терпеливо сказал Мнесилох. - Если ты, жрец, запамятовал, я тебе повторю всю эту историю. Итак, при Марафоне наша конница захватила царскую палатку с сокровищами - там были и посуда, и бриллианты, и серебро. Помнишь, жрец?
Килик молчал.
- Чудесно, - продолжал Мнесилох. - Рядом была яма - вражеский окоп. В яму сложили сокровища, застелили досками временно, чтобы уберечь от перипетий битвы. На доски навалили убитых; попал туда и я. У меня была отрублена рука. Вскоре битва переместилась в другой конец поля, а к яме подкрались неизвестные, сбросили трупы... Я как раз очнулся и все видел, всех запомнил... До сих пор архонты и жрецы ищут похитителей... И знаешь, почему не найдут? Потому что сказано: ищи вора в своей норе!
Килик бормотал что-то невнятное и машинально отковыривал штукатурку... Это он-то, хозяйственный Килик!
- Молчал я! - горестно вздохнул Мнесилох. - Молчал все годы, потому что жил из милости при сильных, при тех, кто разбогател на краденых сокровищах! А что мне стоит, Килик, а? Завтра пойти в народное собрание и объявить имена похитителей? А ведь среди них был один младший жрец, и звали его...
- Алкамен, Алкамен! - кричал с огорода Псой. - Куда ты пропал? Неси же скорей воду!
Вечером Килик за какую-то мелочь выдрал меня за ухо. Но я привык к неожиданным наказаниям и не плакал по пустякам.
Утром, когда распределяют работу на день, Килик велел женщинам идти на самый дальний виноградник. Как всегда, и дети собрались вместе с мамами. Однако на этот раз Килик отпустил на виноградник только девочек, а всем мальчикам приказал остаться. Женщины тревожно распрощались с сынишками, ушли.
Меня внезапно служители храма схватили и заперли в чулан, который служил иногда домашней тюрьмой. Сквозь решетку маленького окна до меня весь день доносились чужие гортанные голоса и громкий детский плач. Потом все смолкло, и меня выпустили.
Пыльный двор, нагретый солнцем добела, на котором всегда бегали, скакали, носились взапуски мальчишки, был пуст. Килик продал всех мальчиков, кроме меня! Чему я обязан своим спасением от лап работорговцев? Заступничеству Мнесилоха или каким-то замыслам Килика?
После заката возвратились с работы женщины. Их сердца чуяли недоброе. Еще не доходя до храма, они побежали и, запыхавшись, кинулись в сараи, где жили рабы, искать детей.
Как они кричали, как рыдали! Ветер носил по двору клочья волос, вырванных ими в отчаянии. Одна пыталась покончить с собой - ее вынули из петли. Всю ночь никто не спал - матери звали сыновей, другие их утешали. И все почему-то проклинали меня: мол, из-за моих проделок детей продали, а сам я уцелел.
Очень пустынно и гадко было у меня на душе.
Килик ходил в сопровождении надсмотрщиков с палками - боялся женщин. А мне сказал:
- Надоел ты мне, видеть тебя не могу. Ступай в театр - прислуживай там...
АЛЕКСАНДР ГОВОРОВ