germiones_muzh (germiones_muzh) wrote,
germiones_muzh
germiones_muzh

Category:

АЛКАМЕН – ТЕАТРАЛЬНЫЙ МАЛЬЧИК (Афины, V век до н.э.). - I серия

ПОЗНАКОМЬТЕСЬ СО МНОЙ
меня зовут Алкамен, мне тринадцать лет. Я родился в Афинах, в славном городе, который поэты называют "пышновенчанным" и "белоколонным".
Однако, если я иду по улице, я низко опускаю голову и вижу только ноги прохожих. Ведь я раб, сын рабыни и не смею поднимать глаза на свободных. Вот я и хожу по улицам, не видя красоты белокаменных портиков и величавых кипарисов, которые воткнули свои верхушки в ослепительное небо.
По вечерам, когда зной сменяется прохладой, рабы возвращаются с поля или из мастерской. Они еле волочат ноги, их ужин (кусок хлеба и горсть маслин) остается несъеденным до утра: усталые, они валятся спать. Тогда из темных сараев и мрачных подвалов сквозь стрекот цикад и крики сов доносится невнятное бормотание. Это рабы во сне проклинают Афины. Они желают этому городу, чтобы храмы его рухнули и задавили под развалинами его жен и дочерей, чтобы огонь пожрал его масличные рощи, чтобы чума, мор и запустение пришли в его предместья и села...
На разных языках они осыпают проклятьями его, великий город, за то, что заковал их ноги в цепи, забил шеи в колодки, изнурил непосильной работой, отнял молодость и счастье.
Мне же старик Мнесилох (я вам позднее расскажу о нем) говорит:
- Ты еще молод, не испытал еще рабского горя, ты любишь наш город и совсем не похож на раба.
Да, я люблю Афины! Когда вечереет, я забираюсь по козьей тропе на рыжие скалы Акрополя (- песчаниковые. Это вобщем практически одна гора с плоской вершиной. На ней сконцентрированы все главные общественные зданья древних Афин. – germiones_muzh.) и наблюдаю, как Феб-Солнце осторожно низводит свою раскаленную колесницу в пучины океана. Становится сразу темно, и по рощам пробегает легкая дрожь - вечерний ветерок. Вероятно, Феб вспоминает вдруг, что забыл попрощаться с грешными жителями темной земли. Его пунцовая глава еще раз прорывает пелену далеких туч и словно бы кивает на прощанье смертным: "Не печальтесь, ложитесь спать, утром я приду снова".
Нужно обязательно спросить Мнесилоха, почему, когда огненная колесница Феба касается холодных волн, нет ни пара, ни шипения, как это бывает у нашего кузнеца, когда он раскаленную добела подкову швыряет в чан с водой.
Пока ночь не скрыла очертания города, я поворачиваюсь в другую сторону и вижу округлые склоны Гиметских гор. Там низкорослый лес чередуется с полями виноградников и горы похожи на плохо остриженного барана - один бок кудрявый, другой с проплешинками. Между гор вьется дорога в Марафон.
И тут я думаю о славе родного города, о его свободной силе, которая одержала там, в Марафоне, десять лет назад, победу над варварами (- персидским десантом сатрапа Артаферна, племянника царя-царей Дария I. Идет сталбыть 480-й гдето год до Рождества Христова. – germiones_muzh.).
Но если я повернусь в третью сторону, там, несмотря на то что тьма уже завладела пространством, видится побережье, чудятся реи и снасти судов, пришедших из далеких стран. Там по палубам разгуливают обожженные солнцем и просоленные морем матросы, отважные, как аргонавты.
И все это мне недоступно - ведь я раб!
Свою маму я помню плохо. Вижу как сквозь сон, будто мы с ней идем в сад, все кусты усыпаны пышными цветами и пахнет так приятно. Помню, как большие белые руки матери проворно срывали цветы, она пела и плела венки. Эти венки мама уносила в храм, для которого она их плела, а один венок, самый красивый, мы несли в священную рощу, что позади нашего храма. Там мать надевала венок на шею гермы Солона, изображавшей приятного старца с длинной бородой.
Как и у всех детей, у меня на груди висит на витом шнурке амулет. Мой амулет - простой оловянный кружочек, на котором выбита одна буква. Мнесилох мне объяснил, что это буква "Е" (- эпсилон. - germiones_muzh.), с которой начинается слово "елевферия", что значит "свобода".
Я смутно помню, как мама шептала, укладывая меня спать:
- Храни амулет, не снимай, он принесет тебе счастье!
Когда мне минуло четыре года, меня начали посылать с другими детьми на виноградники ловить слизняков на листьях. Однажды, вернувшись, я не застал моей мамы. Я долго кричал и звал ее, но никто не утешил меня и не объяснил, куда она делась. И я стал сиротой.
Гермы - мраморные столбы с головами богов и героев - до сих пор, конечно, стоят в священной роще. Старик Мнесилох открыл мне, почему мама надевала венок именно на герму Солона. Солон, оказывается, велел освободить всех рабов-греков, родившихся в Афинах. Родители моей матери, свободные афиняне, были проданы некогда за долги в рабство в далекую Персию; законы Солона застигли их там, и они не получили свободы. (- Солон, надо отдать ему должное, пытался найти и таких рабов. – germiones_muzh.) Мою мать еще девочкой купили и привезли сюда, на родину ее предков. Так мы и остались рабами.
- Впрочем, - добавлял при этом Мнесилох, - среди герм есть и изображение Клисфена, а Клисфен тоже освободил многих рабов и даже дал им землю. (- Клисфен жил позже Солона. Оба были избраны на верховный пост архонта и оба были знатны и богаты. Политическая инициатива Солона сильно подровняла права афинских аристократов к демосу и укрепила общественный статус последнего, что помогло преодолеть серьезную опасность социальных распрей в полисе и сосредоточило мощный гражданский ресурс, с помощью которого Афины скоро достигли могущества. – germiones_muzh.) Так что ты, парень, не горюй. Кто-нибудь из вождей демократии даст тебе свободу, недаром же ты потомственный афинянин.
А пока в ожидании свободы я лазаю сюда, на скалы Акрополя, и смотрю на призраки кораблей в ночном мареве моря.

ТЕПЕРЬ ПОЗНАКОМЬТЕСЬ С МОИМ БОГОМ
Я не принадлежу какому-нибудь частному лицу, я - раб бога Диониса. Не его самого, конечно, потому что боги, я думаю, не нуждаются в рабах, я раб его храма, который стоит на южном склоне Акрополя.
Мой хозяин, бог Дионис, сын бога Зевса и смертной женщины Семелы, так же, как и я, в раннем детстве лишился матери. Его воспитали веселые нимфы цветов. Прежде чем попасть на Олимп, ему пришлось испытать еще много тягостей: он блуждал по лесам и рощам с козлоногими сатирами и вакханками и даже был вынужден жениться на Ариадне, покинутой афинским царем Тесеем. Кончилось все тем, что титаны, мятежные братья богов, разорвали Диониса в клочья, и только тогда он вознесся на Олимп и стал богом плодоносящих сил земли, растительности, виноградарства.
В честь Диониса происходили состязания поэтов, театральные представления (- только в честь его и происходили в Афинах. Вся древгреческая драматургия обязана Дионису. – germiones_muzh.).
В долгие зимние вечера, бывало, когда стонут вихри и даже выпадает снег, рабы в сарае жмутся друг к другу, стараясь согреться: ведь из экономии нам не дают ни дров, ни угольев для жаровни. Тогда кто-нибудь из стариков рассказывает мифы. Особенно хорошо рассказывал о чудесных превращениях наш садовник Псой, необыкновенно костлявый человек, с глазами такими ясными, что их, казалось, можно было увидеть и в темноте сарая.
Он рассказывал про Диониса, а я, маленький, думал о том, что и мне суждено перенести всевозможные страдания, пока наконец я не сделаюсь свободным и счастливым. Меня особенно страшило, что, может быть, придется жениться или быть разорванным на части, но я готов был перенести и это ради конечной свободы.
Теперь я достаточно взрослый и не верю старушечьим россказням о чудесах. Почему так случилось? Потерпите, я сейчас вам все расскажу по порядку.
Внутри нашего храма между рядами стройных колонн, окутанный ароматным дымом, возвышается сам бог Дионис - не сам Дионис, правда, а его разукрашенная статуя. Впрочем, жрецы уверяют, что во время богослужения бог прилетает с Олимпа и незримо поселяется в статуе, вдыхает аромат курений и запахи жертв.
Маленький, я очень боялся этой статуи. Когда я в храме держал вместе с другими мальчиками шлейф священной мантии верховного жреца, у меня подгибались колени: мне казалось, что бог, которого скульптор изваял улыбающимся, иногда загадочно подмигивает сквозь дымную пелену курений и даже показывает мне свои острые, безжалостные зубы. Когда я получал назначение идти в храм прислуживать, я втихомолку плакал от страха, но просить об отмене приказания страшился, потому что это прогневило бы всезнающего бога.
Однажды добрый садовник Псой принес слепого, жалкого котенка. Псой подобрал его на краю канавы, кто-то бессердечный хотел его утопить. Я посадил котенка себе за пазуху и так носил под хитоном. Пушистый забавно щекотал мне грудь влажным носиком, а когда повзрослел, стал и коготки пробовать о мою кожу. Я делил с ним свой хлеб и рыбу, а он ночью ложился мне на шею, как меховой воротник, и мурлыкал о подлунной стране, где по остриям крыш ходят вольные кошки, задрав хвосты.
Вскоре он вырос и сделался кошечкой с египетскими глазами (- верно: кошки пришли из древнего Египта. А на Русь – вместе с татаромунгальским нашествием. – germiones_muzh.) – germiones_muzh.), огромными, как бронзовые пуговицы. Еще через некоторое время кошечка захотела принести мне котят.
И вдруг она исчезла! Я был уже достаточно большим, чтобы плакать, но не находил себе места: осаждал рабов расспросами о моей кошке и даже осмеливался спрашивать жрецов. Ночью я прислушивался, не идет ли моя мягонькая, моя ласковая, единственное мое существо...
- Когда кошка собирается принести котят, - утешали меня рабы, - она прячется подальше от глаз людей.
Наконец однажды Псой заметил:
- Уж не твоя ли кошка кричит где-то в храме? Прислушался я сегодня, вроде мяучит где-то, а где - не пойму.
Я тоже прислушивался во время богослужения, и действительно, сквозь пение гимнов и молитв мне слышалось тихое мяуканье. Что делать?
В полдень, когда в богослужении наступает перерыв, а разморенные жарой и обедом жрецы отдыхают под парусиновым навесом, я проскользнул в маленькую дверцу позади алтаря.
Как билось мое сердце, когда я вступил под сумрачные высоты огромного зала! Можно было каждое мгновение ожидать, что колонны рухнут, чтобы задавить меня, маленького святотатца.
Но нет, ничего. В храме - ни души. Каждый шаг рождает робкое эхо где-то на балконах, а с улицы доносится скрип колодезя и грустные крики осла.
Бог белой тенью высится в полутьме. Он как будто шагает - правая нога выставлена вперед. Руки у бога вытянуты по швам, как у воина в строю, а рот смеется: улыбка царит между выпуклыми щеками и острым подбородком. Страшно смотреть на эту улыбку!
А вот и мяуканье, отдаленное, как будто из глубин Аида. Где же она, моя кисонька?
Не может быть! Я остолбенел от ужаса: мяуканье доносилось изнутри статуи. Ноги сами меня понесли вон из храма. У дверцы, однако, я задержался: неужели кошка действительно сидит в статуе? А как же бог?
Помедлив, я зашел за спину бога, куда жрецы посторонних не пускают. В ножище статуи чернело отверстие. Я заглянул туда и отпрянул: навстречу мне высунулась усатая мордочка. Кошка прыгнула мне на плечо, ластилась, мурлыкала, и тут мы нагляделись друг на друга вдоволь. А внутри пищал разноголосый хор... Догадалась-таки хитрая зверюшка вывести котят внутри бога!
А он - ничего, даже не шевелится, все так же улыбается с недоступной высоты. Я сунул голову в отверстие: там было темно, но многочисленные дыры в статуе, незаметные снаружи, пропускали лучики света, и можно было разглядеть распорки, паутину и мусор внутри.
"Если правда, что бог Дионис прилетает с Олимпа, не станет он ютиться в такой пакости", - подумалось мне, и страх от меня отлетел.
Я вынул из-за пазухи кусочек сала и стал кормить голодную кошку.
Вдруг железные пальцы сдавили мое плечо. Я обернулся: младший жрец Килик, схватив мою кошечку за хвост, изо всей силы шмякнул ее головой о каменный парапет. Затем Килик сунул руку в отверстие и, пошарив, выташил слепых котят, крошечных, как мыши. Дрожащих, несчастных, беззащитных, он утопил в бассейне с водой, куда фонтан бросал светлые струи, у подножия улыбающегося бога.
Маленьких, слабеньких - утопил! Бешенство затмило мои глаза - я ринулся и вцепился зубами в руку жреца. Килик схватил меня за шею и погрузил мою голову в бассейн. Я захлебывался, глотал холодную воду, в глазах расплывались радужные круги, я хотел кричать, в раскрытый рот входила вода, вода...
Но пальцы Килика разжались, кто-то меня вытащил и положил на пол. Я открыл глаза - надо мной старик комедиант Мнесилох отпихивал рассвирепевшего жреца.
Так в мою жизнь вошли они - Килик и Мнесилох, вошли вдвоем: один как злой, другой как добрый демоны. А бога Диониса я перестал замечать. С виду он такой неприступный и важный, как главный стражник на рынке, а внутри труха и паутина. Не мог даже заступиться за бессловесного котенка, а что ему стоило хоть пальцем двинуть?

ЖРЕЦ КИЛИК
В храм Диониса целый день идут и едут богомольцы. Тот просит исцеления от болезни, другой молит урожая, третья ждет ребенка, четвертый, наконец, явился так просто, от любопытства или от нечего делать. Все приносят в храм богатые дары: ковер за удачную торговлю, вазу за оправдание в суде, курицу за разгаданный сон. На каждом даре написано, за что именно подарен, а у курицы на шее - ярлычок с надписью.
Дары принимает младший жрец Килик. У него косое пузо, ручки и ножки, как щепки, и он напоминает круглую курильницу на проволочных ножках. Ковры, сосуды, треножники и прочую дареную утварь Килик переписывает и отправляет в сокровищницу, а телят, ягнят, кур, зайцев громко приказывает возложить на алтарь богов. Привычные рабы понимают, что это значит: разжигают на алтаре огонь и начинают палить шерсть и перо. Килик объявляет верующим, что бог милостиво принял жертву. Почувствовав запах паленого, жертвователи уходят, а рабы относят мясо на кухню. (- древгреки считали, что боги питаются запахами. Но простакам этого, возможно, не объясняли. – germiones_muzh.)
Обман этот мне не нравится, но я молчу. Богу все равно ведь - не нужна ему человеческая еда, ну, а от зловредного Килика можно заработать веский подзатыльник.
Больше всего Килик не любит, когда жертвуют уже зажаренное мясо или печеные плоды. Все это надо сразу же есть, чтобы не испортилось, и часто приходилось отдавать еду рабам, - вот рабы рады!
Зато вечером, когда богослужения, процессии и гадания кончаются и утомившиеся богомольцы расходятся на постоялые дворы спать, в дом Килика, что стоит позади храма, собираются гости: жрецы, торговцы и просто граждане из числа приятелей Килика. Они едят жертвенное мясо, запивают жертвенным вином, - пусть простодушные верующие думают, что это прожорливый Дионис съедает такие количества!
Понятно, что с Киликом у меня вражда. Я досаждаю ему где только могу. Однажды в праздник Великих Дионисий меня поставили позади девочек-хористок, чтобы я держал над ними страусовое опахало. От скуки я взял бечевку и незаметно связал косички маленьких певиц. Девчонки старательно разевали рты и ничего, конечно, не почувствовали. По знаку Килика они должны были под музыку красиво разойтись по храму. Вместо этого девчонки завизжали и схватились за волосы: бечевка помешала им отойти друг от друга.
Килик получил выговор от верховного жреца, но никому слова не сказал. А вечером он отщелкал меня палкой по затылку.
Когда он пирует с друзьями, мы все нагружены работой. Готовим столы, тазы, пряники, подушки, венки, маковые булки, коврижки, лепешки, благовония, сладости и музыкальные инструменты, а потом прислуживаем за столом.
Как-то раз пирующий Лисия, перекупщик зерна, чье худое лицо всегда напряжено от злобы, а глаза словно ищут, кого бы избить, приказал девушке-флейтистке поправить на нем венок из роз. Девушка стала расправлять лепестки цветов, и в этот момент ее белые руки напомнили мне далекий сон: руки мамы, плетущие венки. То ли девушка устала, то ли пьяный перекупщик пошатнулся, ветка слегка стегнула его глаз. Лисия поднялся на локте... Жилистая рука отвесила девушке пощечину. Флейтистка, плача, уползла на четвереньках, потому что хмельные гости стали с хохотом и визгом кидать в нее кубки, кувшины, серебряные блюда. А пир продолжался: бренчали бубны-тамбурины, протяжно пели хористы, звенели чаши.
- Эй, мальчик! - хрипло кричал мне Лисия. - Подай новый кубок, мой укатился под стол.
Он уже не отличал белого от черного. Я подал ему медную чашу с уксусом, в который пирующие макали мясо. Лисия, зажмурив глаза, схватил и жадно выпил. О, если бы вы видели, что случилось! Он замяукал, как пантера, и подпрыгнул над столом; повалив высокие светильники, он стал кататься по ложам. Одежда его затлелась, и все кинулись гасить.
Никто не заметил, что именно я подал ему уксус, но на всякий случай я исчез. А наутро Килик отстегал меня плетью.
Так мы с ним, с Киликом, и живем: проказы за тумаки, тумаки за проказы...

АЛЕКСАНДР ГОВОРОВ
Tags: Алкамен
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments