germiones_muzh (germiones_muzh) wrote,
germiones_muzh
germiones_muzh

Categories:

КЛЕТКИ ЗА БОРТ (Индонезия, Малайзия, Тайланд. кон. XIX в.)

поручение от сиамского правительства — большая удача. Если оно доверяет кому-нибудь, то этому человеку оно дает все полномочия и приказ денег не жалеть. Я был в восторге, получив от Джона Андерсона письмо из Сингапура, в котором он сообщал мне, что Сиам намерен послать в подарок Испании большую партию диких зверей и ответственность за их доставку возложить на меня. Тут же я решил отправиться в Бангкок, чтобы руководить погрузкой и отправкой животных и ни на минуту не отлучаться от них до конца путешествия. Поручение это совпадало с моими планами. Скоро должен был наступить сезон муссонов, а это всегда прерывало мою работу. Я любил проводить зимы в Европе, и обыкновенно мне это удавалось.
Когда я возвратился в Сингапур после моей удачной охоты на слонов, оказалось, что на другой день отходил в Бангкок маленький паровой катер.
Я приказал моему китайскому бою Хси Чуаю укладываться. Мне достаточно было для этого сказать: «Кемас-кан пакиан» (Уложи одежду). Но я прибавил: «Мау перги Бангкок» (Еду в Бангкок).
Мы прекрасно доехали до Бангкока за четыре дня. Министра, давшего мне поручение, в Бангкоке не было: он часто совершал поездки, и, таким образом, мне пришлось вести переговоры с его братом, министром внутренних дел. Он говорил со мной всегда по-английски, и очень хорошо, если не считать легкого акцента. Мы условились, что за поездку я получу две тысячи пятьсот мексиканских долларов и проезд в первом классе в Испанию и обратно в Сингапур. Он припомнил одну мою очень удачную поездку несколько лет тому назад, когда я также отвез и доставил в Австрию партию диких животных. Это были большей частью хищные звери кошачьей породы; я доставил их в целости, шкуры лоснились и глаза блестели; такими я их передал представителям австрийского правительства в Триесте.
Когда я ознакомился с теперешней партией, оказалось, что она состояла из двух тигров, великолепных больших животных, шести леопардов, из них четыре пятнистых и два черных, одного тапира, четырех цивет, четырех небольших тигровых кошек (- онциллы. - germiones_muzh.), двух гиббонов и двадцати обезьян других пород, нескольких длиннохвостых и нескольких короткохвостых. Компания достаточная, чтобы открыть небольшой зоологический сад.
В Сиаме встречаются разнообразные животные, которые рассылаются оттуда почти по всей Европе, в самые различные страны: начиная от Португалии и кончая скандинавскими государствами; животные кошачьей породы легко переносят холод.
Но есть одно животное, с которым Сиам не расстается; ни при мне, ни после моего отъезда не случалось, чтобы из Сиама послали куда бы то ни было слона. Хотя сиамцы и не поклоняются слонам, как это обыкновенно предполагают, но они питают к ним большое почтение. А среди суеверной части населения это почтение к белым слонам недалеко от поклонения, потому что считается, что в них переселяются души предков короля.
Белые слоны, в сущности, не что иное, как альбиносы, и представляют ненормальное явление. Называя их «белыми», грешат против истины: они розоватые, и глаза у них розовые. Единственные четыре белых слона, которые были найдены в Сиаме, живут во дворце в Бангкоке. Я нередко видел их торжественно прогуливающимися по дворцовому парку, но они были так закутаны в разные попоны, сбрую и украшения, что невозможно было рассмотреть, на что они, в сущности, похожи.
Погонщики белых слонов наживают большие деньги, продавая волосяные кольца, якобы сделанные из волос с хвоста их питомцев. Но, принимая во внимание, что кольца эти делаются и продаются десятками, а у слона на хвосте совсем немного волос, ясно, что почтение погонщиков к слонам не мешает им прибегать к мошенничеству.
К счастью для меня, животные, поступавшие на мое попечение, священными отнюдь не были. Они помещались в сарае, в тюремном дворе, в нелепых клетках, предназначенных для отправки на корабле. Это были огромные железные сооружения с полусгнившими деревянными полами. Один леопард, например, помещался в клетке шесть футов на шесть, сделанной из железных перекладин, отстоявших одна от другой не больше чем на дюйм. Тут животному было достаточно места, чтобы на все лады себя портить. Пол клетки был для путешествия совершенно непригоден, а вес всей постройки прямо немыслим. Мне предстояло пересаживаться со всем грузом в Сингапуре, где остаются местные суда. Значит, надо было грузить клетки на плашкоуты, выгружать на землю, нагружать на повозки, запряженные быками, и затем опять грузить на большой пароход, отправлявшийся в Европу. Понятно, что в таких условиях каждый лишний фунт веса — опасность. Не мудрено, что сиамскому правительству обыкновенно не везло с отправкой своих зверей.
Я решил раздобыть лучшего китайского мастера-плотника, какой только был в Бангкоке, и заказать ему сделать все клетки заново, и как можно скорее. Хси Чуай взялся найти нужного человека, так как в Бангкоке все плотники говорили на его языке. Он сразу почувствовал всю важность возложенного на него поручения и научил меня нескольким китайским выражениям, которые мне предстояло употреблять в беседе с плотником. Особенно ему нравилось слушать, как я твержу фразу, о которой он выражался, что это «очень сильные слова»; к ней я должен был прибегать в случае, если работа пойдет медленно.
Я нарисовал эскиз и внушил, что заказ идет от самого министра. Клетки должны были быть сделаны из крепкого дерева серайи толщиной (пол, стенки и потолок) в полтора дюйма со скреплением по краям дюймовыми железными перекладинами. Высота их должна была быть достаточной для того, чтобы животные могли стоять в клетках, но не имели бы возможности поворачиваться в них.
Каждому экземпляру полагалась отдельная клетка, за исключением обезьян, которых можно было разместить в двух больших клетках: в одной длиннохвостых, а в другой короткохвостых. Обезьянам всегда следует предоставлять достаточное пространство, чтобы они могли лазать и скакать, но с животными кошачьей породы узкие клетки дают в пути лучшие результаты. Некоторое время после выгрузки животные еще чувствуют себя одеревеневшими, но скоро приходят в себя. Я заказал, кроме того, деревянные щиты, чтобы закрывать железную решетку на время погрузок. В них были проделаны дыры для воздуха.
Переместить дикое животное из одной клетки в другую — дело несложное. На пол новой клетки ставится пища, потом клетку придвигают вплотную к старой — решетками одна с другой. Потом решетки поднимают, и животное переходит в новое помещение. Кажется, ничего не может быть легче. И однако в то время, о котором идет речь, я еще полон был ужасным воспоминанием об одном случае, когда переводил в новую клетку большого орангутанга в моем зверинце в Сингапуре. Это был уже почти взрослый, очень мирный малый. В его новую клетку положили его любимую еду — большую луковицу — и придвинули к старой. Я стоял на ее крыше и поднимал решетку, чтобы дать ему выйти. Железные пазы заржавели, и железные прутья вытаскивались с трудом. Наконец остался всего один, но он не поддавался моим усилиям. Я тряс и тащил его обеими руками, и вдруг прут подскочил, как живой, и я получил страшнейший удар в нос, совершенно сплющивший его, такой удар, что, ошеломленный, без сознания свалился с клетки. Мои рабочие, не понимавшие, что случилось, хохотали.
Выяснилось следующее: орангутанг, наблюдавший, как я вытаскивал прутья, понял, что я делаю, и, так как ему не терпелось скорей добраться до соблазнительной луковицы, решил помочь мне — схватил прут и подтолкнул его кверху изо всех сил. Если бы я не держал в это время острого конца прута левой рукой, прикрыв его верхушку, я был бы убит на месте. Когда я в следующий раз увидал моего оранга, Хси Чуай кормил его вареным рисом и разговаривал с ним по-малайски. «Если бы я мог заставить тебя работать, сын джунглей, я бы сам не делал ничего целый год!» Действительно, животное было непомерно сильное. Доказательство этому — легкая кривизна моего носа, оставшаяся у меня на память от этого удара.
С животными всегда случаются самые неожиданные вещи. Однако люди, помогавшие мне в Бангкоке, были так же спокойны и относились к своему занятию так же небрежно, как будто имели дело с домашними любимцами, и я не мог выругать их как следует. Я мог только изливать целые потоки наставлений и предостережений через переводчика. Этот переводчик был одновременно и тюремным надзирателем, а помощники мои все были арестанты. Министр разрешил мне использовать любое число арестантов. Я попросил вызвать мне шестерых. Они явились, закованные в тяжелые ножные кандалы. Чтобы кандалы не гремели, они подвязали их веревкой к другой веревке, обмотанной вокруг пояса. Кандалы как будто не очень мешали работать, только придавали своеобразие их походке. В Сиаме вы узнаете человека, который долго просидел в тюрьме, так же легко, как моряка: по его походке. Это были здоровые и веселые парни; они очень заинтересовались животными, все время смеялись и шутили.
Готовые клетки были доставлены из плотницкой мастерской на повозках, и вместо быков тащили их тоже арестанты, скованные и впряженные попарно. Их «одолжил» департамент уличного благоустройства. Судьба этих арестантов была такова: в течение года они должны возить повозки, а затем их ждет смертная казнь. Так наказывают в Сиаме убийц и бандитов.
Во время доставки первой партии клеток слышалось много крику, смеху и шуток. Хси Чуай объяснил мне — он узнал это от одного из китайцев, — что все люди, привезшие повозки с клетками, на другой день будут казнены.
— Они шутят, господин, — сказал он, — потому что завтра у них будет пир. Их накормят вволю, господин, больше, чем каждый может вместить.
На следующий день было столько разговоров о казни, что я решил приостановить работу, чтобы посмотреть на казнь. Сиамцы из казни делают нечто вроде празднества. Пиршество должно было продолжаться три дня. Приговоренных было тридцать шесть человек; казнить предполагалось по двенадцати человек в день. Осужденные сидели на полу на циновках в открытом павильоне, окруженные всеми своими родственниками и друзьями, и тут им устраивали последнюю трапезу. Приносили всевозможные блюда, лакомства и редкости, и всем принимавшим участие в пиршестве разрешалось наедаться до отвала. Единственное, что не разрешалось на этой пирушке, — это алкоголь (ни в каком виде) и опиум. Специальные чиновники проверяли пищу и удостоверялись, что все было в порядке.
В назначенный час из павильона вышла процессия и пошла к месту казни, находившемуся приблизительно в одной миле, около дворца. Впереди шел человек с большим колоколом, который он раскачивал во время ходьбы. За ним следовали приговоренные между двумя рядами полицейских. Рядом с полицейскими, или замыкая шествие, шли друзья и родственники. Когда мы приблизились к месту казни, там уже набралась тысячная толпа, помещавшаяся в тени пальмовой рощи. Полиция вежливо предоставила родственникам и друзьям осужденных лучшие места, с которых все можно было хорошо видеть. Я тоже нашел себе хорошее место.
Посреди просторной площадки, шириной футов в триста — четыреста, положили с трех сторон по двенадцать банановых листьев. На каждый из них усадили по приговоренному. Они сидели скрестив ноги. За спиной у каждого был столб с перекрестной палкой, к которой были привязаны их локти. Руки их были скованы, но кисти могли двигаться. За столбом с перекладиной возвышался еще столб. Назначение его я понял позже. Осужденным дали папиросы, и они усердно задымили. Когда все они были привязаны, один из полицейских стал подходить к каждому поочередно; наклонившись, он брал с земли ком грязи и забивал этой грязью сперва одно ухо осужденному, потом другое. Мне объяснили, что это делалось затем, чтобы они не слышали шагов подходящего к ним палача. Потом он наклонил им головы и смазал затылки грязью. Все это время, даже когда он наклонял им головы, они продолжали курить. Когда все двенадцать были намазаны грязью и все головы были склонены, подали сигнал, и выступили двенадцать палачей. Они подходили танцуя и размахивая над головой длинными прямыми саблями. Одеты они были в ярко-красное, их саронги были перехвачены так, чтобы походить на шаровары, а лица их были разукрашены полосами и пятнами красного и желтого цветов. Они заняли свои места, каждый позади своей жертвы. Толпа волновалась: бились об заклад, который из палачей чище исполнит свое дело. Подали опять сигнал. Двенадцать сабель описали в воздухе фантастический круг и опустились все сразу. Этим ударом были разделены пополам пятна грязи на затылках приговоренных и перерезаны их шеи, но головы еще не отделились от тела. Это предоставлено было сделать следующим двенадцати палачам, они покончили все и насадили головы на острые столбы, находившиеся позади казненных. Пока раздавались удары — толпа замерла. Как только головы были насажены на столбы, несколько женщин с воплем убежало. Я взглянул на ближайшую голову: из ноздрей у нее еще шла тоненькая струйка табачного дыма. С меня было довольно…
После казни мне очень трудно было сосредоточить мои мысли на посадке животных в клетки. Тем не менее дело было закончено без приключений. На решетки были надеты деревянные щиты, и клетки погружены на повозки. Приговоренных к смертной казни оставалось, по-видимому, больше чем достаточно у департамента уличного благоустройства в Бангкоке, и для перевозки животных нам дали их сколько потребовалось. По двое спереди каждой повозки и по двое сзади, связанные попарно, они везли диких животных к докам, где ожидала нас «Пу-Анна».
Я еще не видел парохода, но уже чувствовал, что на нем груз копры. Копра — это мякоть кокосовых орехов, высушенная на солнце. Для западного обоняния это почти самый отвратительный запах в мире. Самый же отвратительный— это блачан (гнилая рыба), восточный деликатес, но копра еще хуже, чем дюриан, вполне заслуживающий прозвище «вонючего дюриана», которое ему дали путешественники с Запада. Однако для туземцев все эти вещи — прекраснейшие «айер ванги» (ароматы). В заднем трюме «Пу-Анны» находилось шестьдесят тонн копры. «Пу-Анна» везла еще партию быков (всего сто голов) для сингапурского рынка; их как раз только что погрузили, когда мы явились с нашими клетками. Быков грузили так: к рогам их привязывали канаты, животных на канатах поднимали в воздух и втаскивали прямо на палубу. Там их привязывали к перилам веревками, пропущенными в кольца в носу. Мои клетки подняли на борт и опустили в средний люк. Я сам присмотрел за тем, чтобы клетки стояли устойчиво и к ним был легкий доступ для того, чтобы кормить, поить и чистить зверей. Так как было восемнадцать клеток, то задача моя была довольно трудной.
После того как погрузили животных, приняли на борт людей. Пассажиров было около ста, не считая детей, все малайцы, ехавшие в Сингапур. Они везли свои пожитки и еду, упакованные в бесчисленные узлы. У некоторых были в руках маленькие сундучки, служившие им сиденьями и подушками. Все они столпились на верхней палубе у кормы. Иного помещения для них не было, не было и достаточно места, чтобы улечься на ночь. Им давали рис и воду — больше ничего. Им предстояло просидеть под брезентовым навесом все пять дней.
Мои животные находились в гораздо лучших условиях. Обезьянам давали не только рис, но еще и ямс (вид тропического картофеля), сырой или вареный, и лук — любимое лакомство обезьян. Для тапира я запасся большим количеством плодов хлебного дерева, растущего в джунглях: плоды эти часто достигают двух с половиной футов длины и восемнадцати дюймов толщины, причем разделяются на доли, размером каждая с грушу.
Тапир очень труслив и необыкновенно прожорлив. Что касается корма моим хищным зверям, то при наличии сотни голов рогатого скота на пароходе в нем недостатка быть не могло. Не успели мы отплыть, как мясник-китаец хватил одного из быков молотком по голове, чтобы оглушить его, и потом перерезал ему горло. Так как мои мясоядные не имели никакого моциона, я с мясом давал им серу. Это очень полезно в таких случаях. Над клетками я разостлал просмоленный брезент и для прохлады велел поливать его. «Пу-Анна» была старым железным судном, и ее металлические палубы очень нагревались. Необходимо было постоянно их поливать.
Хси Чуай не хуже меня понимал, что нужно животным. Я смело мог оставлять животных на его попечение, предоставив ему двух-трех помощников. Поэтому у меня было достаточно времени, чтобы играть в криббедж (карточная игра) с английским капитаном Беском. Я его давно знал, он мне был очень симпатичен, и с ним я разделял каюту. Он готов был играть в криббедж с утра до ночи. Мы уселись за криббедж, не успев выйти из реки Менам, а когда корабль вошел в Сиамский залив, мы все еще объявляли: «Пятнадцать и два, пятнадцать и четыре»…
Шла первая неделя ноября. Уже начались северо-восточные муссоны, но серьезных бурь еще рано было ждать. Однако на второй день пути я услышал, как один из тигров завыл долгим протяжным воем.
— Майер, — сказал капитан, — будет погодка! Тигр это знает.
— У него морская болезнь, — ответил я, — оттого он и воет, больше ничего.
— Ну нет! У него еще нет морской болезни, она у него будет. А когда мы прибудем, он будет настоящим морским тигром, старым моряком.
Я пошел взглянуть на обезьян. Некоторые из них болтали между собой, но большинство сидело с закрытыми глазами, головы их качались из стороны в сторону. Я держал в руке луковицу. Но обезьяны не обратили на нее никакого внимания, даже болтавшие. Многие из них хватались руками за животы. В других клетках хищники тоже почти все были больны.
Я пошел на поиски Хси Чуая. Он валялся у штурмана на койке, скорчившись в три погибели. Я решил прилечь тоже, а когда я встал, ветер свежел. Я пошел в каюту и застал там капитана в хлопотах. Кругом были разбросаны всевозможные части его туалета.
— Вы что это — к балу готовитесь? — спросил я его.
— Да, бал будет чертовский!
Я понял, чем он занят: он вынимал все свои бутылки с виски и джином, заворачивал их в белье и платье и плотно укладывал в свой шкафчик. Потом он захлопнул его, повернул ключ и вышел, не говоря ни слова. Я бросился на свою койку. С каждой минутой ветер все крепчал. Мы уходили от него. Ясно было, что Беск боится повернуться и встретить шторм лицом к лицу. Сквозь рев бури я слышал крики и вопли с палубы: ветром сорвало брезентовый навес, и пассажиры были во власти ветра и дождя.
Мои звери понемногу выходили из своего оцепенения. Один из тигров жалобно завыл. Другие хищники скоро присоединились к нему. Но ветер все усиливался, и вскоре уже стало невозможно различать звуки — все слилось: шум бури, вой зверей и вопли палубных пассажиров.
В середине третьей ночи, перевернувшись на своей койке, я увидел, что капитан лежит на полу и разглядывает свою карту, стараясь разобрать, где мы находимся.
— Где мы? — проревел я ему.
— Если так будет продолжаться, то мы высадимся в Борнео или Австралии.
Он свернул карту и потянулся к пятифунтовой жестянке с сухарями. Взял горсть сухарей и нацедил немного воды из каменного фильтра. Я развязал ремни, удерживавшие меня на койке, выполз и тоже лег на пол. Я прислонился спиной к шкафчику, а капитан — к стенке каюты. Ногами мы уперлись для устойчивости друг в друга и начали медленно «кормиться». Мы жевали сухари, пока не начало светать. Штурман-малаец просунул голову в дверь. С ним ворвался ветер, но штурман крепко держался за косяк двери. Он шатался, стараясь удержать равновесие, и все же умудрился отсалютовать капитану. Это рассмешило меня.
— Союза (Беда), капитан! — прокричал он.
— Что?.. Какая еще беда? — заорал капитан в ответ.
— Быки! — завопил штурман. — Некоторые сорвались с привязи. Поломали ноги… Сваливаются за борт… Бьют все кругом. Другим ломают ноги.
— Майер, — проревел мне Беск, — эти проклятые быки разобьют нашу старую железную посудину!..
Он вел себя так, как будто бы на мне была ответственность за происходившее: толкнул меня ногами, точно хотел, чтобы я провалился в шкаф.
— Валяй их за борт! — прорычал он.
— Как это сделать, капитан? — заорал в ответ штурман.
— Выбросить каждого быка в море!
Положение было так скверно, что я даже забыл морскую болезнь. Я выбрался на мостик, откуда мог наблюдать, что происходило внизу. Быки с ревом катались по палубе, ударялись друг о друга, били в стенки… Очутиться между ними — смерть. И вдруг я увидел, как один парень скользил по борту, он был обвязан канатом под мышками, два других матроса, стоявших неподалеку от меня на мостике, держали канат. К его руке был привязан молоток: он пытался открыть шкафут (ступени по борту). Не думаю, чтобы кто-нибудь, кроме малайского матроса, решился на подобную попытку. Пока я следил за ним, он вдруг поскользнулся и упал в море. Матросы, стоявшие на мостике, вытащили его обратно. На этот раз он дошел до шкафута. Борт поднялся вверх, матрос стал бить молотком по железным болтам, запиравшим дверцы. Мне казалось, что дело у него не подвигается, как вдруг дверца распахнулась, и в море вылетели бывшие поблизости быки. На «Пу-Анне» было четыре шкафута — по два с каждой стороны нижней палубы. Один за другим они отпирались. Некоторые из злополучных быков, в которых еще оставались признаки жизни, видя, как их товарищи исчезают в отверстиях, пробивались к ним и тоже падали в море. Бедняги!
После того как палуба была частью расчищена, четыре матроса отважились войти на нее и начали сваливать в отверстия мертвых и полумертвых животных. Иногда — когда они подтаскивали быка уже к самой дверце — качка вдруг перекидывала его обратно. Я услышал страшные звуки из моих клеток. Клетки начали двигаться… Они ударялись одна о другую и потом общей массой скользили по палубе. Собственно, сами животные не были опасны. Даже если бы клетки сломались, тигры и леопарды были так обессилены последними днями, что были бы не опаснее обыкновенных кошек. Но скверно было то, что клетки начали своими ударами и толчками грозить целости старого судна.
Я не был удивлен, когда Беск подошел ко мне и заорал у меня над самым ухом:
— Выкидывайте ваш зверинец!
— Пусть лучше бы разбилась ваша посудина! — заорал я в ответ.
Быки с поломанными ногами, клетки, полные воющих животных, — все смешалось в копошащуюся, живую кашу, от одного вида которой мне становилось дурно. Были вызваны свистком все наверх, чтобы помочь «Пу-Анне» освободиться от своего полуживого груза… Люди делали что могли, но главную работу сделали качка и открытые шкафуты. Одна за другой мои клетки из серайи сами сваливались, или соскальзывали, или же их скидывали в море. Они держались на воде, конечно. Я видел, как они качались на волнах. Некоторое время я глядел им вслед, потом ушел в каюту. Я привязал себя ремнями к койке и много часов пролежал в полузабытьи. Время от времени я приподнимался и дотягивался до воды или брал сухарь и жевал его. Почти все время капитан был тоже в каюте. Я не отличал ночи от дня. Вдруг я услыхал, как капитан сердито разговаривает с шотландцем-механиком. Шторм успокоился, и им уже не надо было орать до хрипоты. Шотландец пришел доложить, что уголь почти на исходе.
— Жгите дерево! — командовал Беск. — Сожгите эту дверь, сожгите койки, вообще все, что есть.
Это не было выходом из положения, и шотландец отлично это знал. Капитан тоже знал это. Дерева на всем этом старом железном судне едва хватило бы, чтобы мы продвинулись на десять узлов. Но как ни бесполезна была эта идея, пришли матросы с топорами и унесли с собой дверь.
Когда ее унесли, пахнуло отвратительным запахом. Меня так и сбросило с койки. Я пошел искать капитана и наткнулся на него на мостике.
— Майер, — сказал он мне, — подлая старая лохань течет. Мы пропали!
— Копра! — ответил я. — Копра!
Он посмотрел на меня, как на помешанного.
— Жгите копру, о чем вы думаете? Жгите копру!
— Черт меня побери, — заревел он, — как же это штурман не подумал об этом? И как это мне самому не пришло в голову?
Он воззрился на меня с глупым недоумением.
— Майер, — спросил он, — но я никогда не видал, чтобы топили копрой. Как она горит?
— Как сальная свечка.
Он посмотрел на меня, словно я подарил ему тысячу долларов.
Капитан Беск был человек лет пятидесяти, но тут он побежал, как мальчишка.
«Пу-Анна» через два дня вошла на сингапурский рейд, извергая тяжелый черный дым из топок, набитых кокосовыми орехами. Китайские сампаны (маленькие лодки) собрались кругом судна, чтобы свезти нас на берег. Мы уселись в них. Но лодкам, рассчитывавшим на груз, пришлось отплыть ни с чем. Мы оставили морю сотню быков, тридцать девять хищных и диких зверей и трех палубных пассажиров, смытых в море, когда откололась часть борта.
Когда я появился в конторе Джона Андерсона, он так и вскочил, увидав меня.
— Майер! — воскликнул он. — Я думал, что вас и в живых нет! Мы получили сообщение, что «Пу-Анна» затонула.
— Она стоит на рейде, — сказал я, — но двенадцать клеток с дикими животными носятся по волнам Китайского моря.
Мне ужасно было сказать ему это. Я чувствовал себя так, будто я ограбил сиамское казначейство.
— Не делайте такой кислой физиономии! — воскликнул он. — Вы должны благодарить судьбу, что живы остались! Я по крайней мере этому очень рад.
— Ну, если вы рады, — ответил я, — так и мне остается только радоваться…

ЧАРЛЬЗ МАЙЕР. КАК Я ЛОВИЛ ДИКИХ ЗВЕРЕЙ
Subscribe

  • миртовый апельсин - гриб из Океании

    этот элегантный, эксцентричный экзот растет исключительно на ветвях Nothofagus cunninghamii - древа семейства миртовых в лесах Австралии и некоторых…

  • грибы с мёдом

    после дождичка в сёднишний четверг грибы должны просто переть! Из земли. На медовый Спас попробуйте их с мёдом. Сначала найдите:) Лучше не на рынке,…

  • гриб "пальцы дьявола"

    - растет на Тасмании и в Новой Зеландии. Научные названия Антурус Арчера, Clathrus archeri. В хвойных лесах и лугах, иногда даж в песках с сентября…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments