germiones_muzh (germiones_muzh) wrote,
germiones_muzh
germiones_muzh

Category:

ЛОВКАЧИ (Российская империя, конец XIX в.). - VII серия

КТО ЛОВЧЕ?
на этот раз Пузырев не ошибся: его давнишний товарищ и компаньон по преступной деятельности, красавец и смельчак Иван Александрович Хмуров, не на шутку встревожился и прямо-таки даже струсил. Он сильно побледнел и не скоро был в состоянии спросить:
— Откуда взял ты, что Ольга Аркадьевна в Москве?
— Я сам ее видел.
— Этого быть не может! — гневно воскликнул Хмуров, все еще надеясь, что товарищ его угрожает по-пустому.
— Мне шутить не приходится, — сдержанно ответил Пузырев. — Во-первых, твое участие в задуманном мною деле я считаю необходимым и, как видишь, после некоторого размышления, сам тебе об этом откровенно заявляю, а во-вторых, цели у меня никакой не может быть лгать.
— Ты просто меня запугиваешь.
— Пожалуй, да. Я и этого от тебя не скрою.
— Вот видишь?!
— Но позволь! Я действительно хотел тебя несколько пугнуть присутствием в Москве Ольги Аркадьевны, но при этом и не думал лгать. Я только хотел испытать тебя, а с другой стороны, мне нечего от тебя скрывать, что теперь, когда я знаю несомненно, почему ты так боишься ее появления на сцене, то, конечно, мне и задумываться не приходится в случае крайней надобности воспользоваться ее местью, обратить ее острым оружием против твоего упрямства.
— Я никогда угрозам не подчинялся! — снова и столь же горячо, как прежде, воскликнул Хмуров.
— Угроза — пустое слово, — ответил, улыбаясь, Илья Максимович. — Почему же нам не поставить вопрос несколько иначе? Допустим, что упорным отказом твоим участвовать в задуманном мною деле ты захочешь мне доказать несостоятельность моего плана или, по крайней мере, опасность приведения его в исполнение. В таком случае и я, с моей стороны, захочу доказать тебе, что завязанный тобою роман с некоей Зинаидою Николаевной Мирковой еще менее безопасен и уже ни в каком случае к доброму концу привести тебя не может.
— Позволь, пожалуйста! — крайне возмутился Хмуров. — В том и другом случае решительно ничего нет общего.
— То есть как же это?
— Да если я не соглашаюсь почему-либо на твое предложение пойти в страховое общество за премией и даже не соблазняюсь дележом ее между нами обоими пополам, то ведь я не угрожаю тебе никакими доносами. Ты же, напротив, чтобы доказать мне несостоятельность моих личных планов, готов уже подсылать моих злейших врагов и сам мне мешать в моих действиях. Не знаю, как это, по-твоему, называется, а по-моему, да и на языке каждого понимающего вещи человека, это можно назвать только подлостью.
— Называй как хочешь, — все с прежнею сдержанностью сказал Пузырев. — Не в словах и не в наименованиях наших поступков дело. Ты со мною свел счеты только под влиянием угрозы, а стало быть, и сам-то не особенно честно до сего времени поступал…
— Я не имел денег, — сказал несколько застенчивее Хмуров.
— Не лги! — вскрикнул в свою очередь, теряя всякое терпение, Пузырев. — Ты сейчас сам проговорился и сознался, что все мои предположения относительно Мирковой совершенно справедливы.
Хмуров встал с места и с вызывающим видом спросил:
— А хотя бы и так?
— Больше мне ничего не нужно, — сказал Пузырев, стараясь снова овладеть собою.
— Нет, ты врешь! Ты переходишь со старым товарищем на поприще шантажа! Ты хуже сыщика проследил мою тайну и теперь хочешь запугать меня. Так знай же, что я не поддамся. Силою со мною ничего нельзя поделать. Я против силы ставлю двойную. Я могу только подчиняться разумному выводу, и если на то пошло, так я лучше же и тебе, и себе размозжу череп доброю револьверною пулею, нежели поддамся твоим глупым угрозам.
Он точно вырос еще более, и глаза его, красивые, черные и без того большие, метали искры: они словно искали чего-то на столе с письменным прибором и в беспорядке нагроможденной всякой всячиной…
Но собеседник ничуть не испугался. Совершенно хладнокровно он сказал:
— Успокойся. Попробуй хоть сколько-нибудь да успокойся и выслушай меня. Вся беда только и происходит от твоей беспримерной горячности.
— Ничего я больше слышать не хочу! — возвысил опять голос Хмуров. — Ты можешь делать что хочешь: можешь сам идти к Мирковой, можешь подослать к ней Ольгу Аркадьевну, но я тебе клянусь, что едва она узнает хоть одну черточку из моего прошлого, ни тебе, ни этой шпионке, служащей тебе оружием против меня, несдобровать!
— Мне нужно было главнейшим образом, — заговорил Пузырев, — услышать от тебя самого, что роман с madame Мирковой существует.
— Да, существует, но что ж из этого? Какое тебе-то до моих романов дело?
— Перестань горячиться и выслушай меня. Авось тогда хоть что-нибудь да поймешь.
— Я и так тебя ой-ой как хорошо понимаю и даже насквозь вижу.
— Не думаю. Тогда бы ты не говорил столько глупостей. Я хочу тебе только доказать, что твоя игра с какою-то госпожою Мирковой, в сущности, куда опаснее исполнения той роли, которую я тебе в моем деле предоставляю.
— Вот это интересно, — сказал насмешливо Хмуров и даже снова присел на свое прежнее место.
— Я тоже так полагаю и даже сейчас тебе это докажу, если только ты перестанешь наконец меня перебивать.
— Ну, говори.
— Я, конечно, не знаю, с какими именно ты делами приступил к Мирковой…
— Вот оно что!
— Ты обещал меня не перебивать. Смейся сколько хочешь, и если ты не сразу понимаешь мои слова, то это тебя самого плохо рекомендует. Я, конечно, не так наивен, чтобы не понимать главной твоей цели, которая, разумеется, в одних только деньгах и может заключаться. Но я желал бы знать, какого рода взаимность, если можно так выразиться, ты ей предложил.
— Какого рода взаимность! — передразнил его Иван Александрович. — Как это умно и тонко! Да какого рода взаимность можно предложить влюбленной женщине, — прибавил он фатовато, — как не особую нежность чувств.
— Да, но существуют два пути, — продолжал настаивать Пузырев. — Путь законный, то есть предложение руки и сердца, или же путь иной, с предложением одного только сердца.
Хмуров молчал и только иронически улыбался.
— Ты можешь сколько хочешь, — заговорил ему на это товарищ, — отмалчиваться и про себя посмеиваться надо мною, но я должен — слышишь ли — должен, а не просто только хочу доказать тебе, что в данном случае, то есть именно теперь, в твоем романе с Мирковой, ты играешь и при тех и при других условиях весьма опасную игру.
— Это как же?
— Оставим на время меня и мои личные планы совершенно в стороне, — заговорил еще более, нежели прежде, серьезным тоном Пузырев. — Вспомним только твоего главного и самого опасного врага, а именно Ольгу Аркадьевну. Ей, как женщине, ничего нет трудного прознать о твоей новой связи, и ты ее достаточно хорошо знаешь, чтобы не усомниться в ней: она, брат, не задумавшись пойдет к Мирковой и откроет ей на тебя глаза, да представит такие доказательства, против которых никакие споры немыслимы, да и сомнения недопустимы. Стало быть, она тебе сразу все и испортит. Что же касается моего дела, то откуда бы ей, то есть той же Ольге Аркадьевне, о нем распознать? Держи ты себя только осторожно, и она будет продолжать выслеживать, да никогда в жизни не додумается до наших великих идей. Бабе только и близки к сердцу бабьи дела, и только на поприще сердечного романа сумеет она тебе и повредить, и в самом деле отомстить.
Хмуров, видимо, хотел что-то сказать, но Пузырев остановил его.
— Подожди еще минутку, — сказал он, — я не кончил. Я хочу еще раз доказать тебе всю безопасность твоего участия в моем деле.
Он по-прежнему опять понизил голос и придвинулся поближе к Хмурову, когда продолжал:
— Григорий Павлович Страстин — чахоточный, о котором я тебе говорил, — болен безнадежно, и спасения ему никакого, ни при каком уходе быть не может. Но я твердо решил, не из суеверия, а просто из сознания необходимости, сотворить хоть одно доброе дело при массе зла, нами уже сотворенного: я твердо. решил дать ему хоть пару месяцев, последних в жизни, насладиться относительным комфортом и, если возможно, насколько болезнь позволит, даже и спокойствием. Таким образом, я не хочу, чтобы смерть несчастного Страстина могла хотя когда-либо отозваться на моей совести даже малейшим укором.
— Ну хорошо, это совершенно понятно, да что же дальше? — нетерпеливо торопил его Хмуров.
— Когда я уже буду застрахован, то полис будет тебе передан мною с правом получения, в случае моей смерти, страховой премии со всеми требуемыми нотариальными формальностями. Только когда это будет в порядке, тронусь я в путь с моим больным. В Крыму, на новом, совершенно ни ему, ни мне незнакомом месте, я сумею без затруднения так поставить вопрос, будто бы он — Илья Максимович Пузырев, а я — Григорий Павлович Страстин. С этою целью я к нему никого допускать не буду, ходить безотлучно буду за ним сам и немедленно по приезде отдам в прописку наши виды на жительство. Тут тоже сомнения никакого возникнуть не может. Когда наступит время, я призову врача, которому расскажу с глазу на глаз целую историю о том, как вот здоровый человек, вследствие огромного горя, в два месяца быстротечно растаял. Рецепты же он будет все писать не при больном, а при мне и, конечно, на мое имя, а сигнатурки я буду прятать, так как и им, быть может, придется оказать тебе услугу в случае, если бы в обществе страхования вздумали заявить сомнение. Но затем, мало того, я буду еще все время писать тебе письма о моем якобы ужасном недуге, а в последних моих посланиях буду говорить, что предчувствую возможность близкой смерти, а потому и поручаю тебе, в случае моей кончины, употребить полученную тобою из страхового общества премию на разные благотворительные дела по твоему личному усмотрению. Эти письма ты храни: они тебе тоже пригодятся.
Пузырев еще ближе придвинулся к Хмурову и совершенно понизил голос, когда продолжал:
— При наступлении окончательной развязки я немедленно выправлю свидетельство о смерти с обозначением болезни, скоротечной чахотки, от врача и свидетельство о предании земле от духовенства, но устрою дело таким образом, что бумаги эти ты получишь уже не от меня, а от тех хозяев квартиры, к которым ты же обратишься якобы обеспокоенный продолжительным молчанием от друга твоего. При таких условиях никакой решительной опасности быть не может — для тебя, по крайней мере. Я же всем заявляю, что, убитый горем потери дорогого друга, я еду за границу, и в самом деле немедля после похорон выеду в Вену, где и буду тебя ждать.
Наступило молчанье. Первым, однако, нарушил его Пузырев.
— Ты видишь, — спросил он, — как, в сущности, дело просто? Но бойся баб, ибо это самая опасная игра в твоем положении. Я же тебе ручаюсь, что со мною ты никогда не погибнешь, только слушайся меня. Вспомни, — прибавил он вкрадчиво, — то время, пока ты со мною не вздумал плутовать, дела наши шли хорошо и ты до сего времени и цел и невредим. Брось свою Миркову — еще есть время — и возьмись за дело, в котором тебе потому уже Ольга Аркадьевна повредить не может, что оно недоступно ее разуму.
Иван Александрович совершенно изменился под влиянием этой речи.
— Да, — сказал он, — я теперь и сам вижу, что ты прав. Но бросить Миркову я не хочу, я зашел с нею уже чересчур далеко, и не она у меня, а я у нее в руках.
По своей вспыльчивой натуре и комплекции сангвиника Хмуров сильно и скоро вспыхивал в гневе по временам, но и остывал быстро. Чувствуя себя почему-то в руках своего товарища, он вдруг совсем поддался ему и все ему чистосердечно и рассказал.
Тому только этого и было нужно. Он выслушал его до конца и потом решился вдруг нанести ему крайний удар.
— Как же! После этого ты хочешь, чтобы все обошлось благополучно? — воскликнул он. — Ведь Ольга Аркадьевна уж знает о твоей связи с Мирковой и, наверное, готовит и ей, и тебе хороший сюрприз.
Хмуров совершенно растерялся. Он был едва в силах спросить:
— То есть как?
— Да ведь я от нее и узнал про существование Зинаиды Николаевны Мирковой! — не задумываясь, окончил свою фразу Пузырев.
— От нее? — переспросил Хмуров.
— Ну да, конечно, а то от кого же другого?
Недоставало бы только, чтобы вошел в комнату номерной Матвей Герасимов, но Пузырев знал, что дверь на замке, да и его-то он уж совсем не боялся.
— Так как же спастись? — в отчаянии и перепуге спросил Иван Александрович.
— Скажи мне сперва по чистой совести, — не без некоторой торжественности спросил его Пузырев, — сознаешь ли ты теперь сам, без малейшего давления с моей стороны, что тебе куда выгоднее все порвать с Мирковой и следовать за мною, куда я тебя поведу, нежели…
— Да, конечно, сознаю, но что делать, ведь если эта Ольга знает в самом деле о моей связи с Мирковой — все пропало.
— Ну нет, еще не все. Дай слово слепо верить мне, и я тебя научу, как действовать.
— Даю слово. Изволь!..

АЛЕКСАНДР АПРАКСИН (1851 – 1913. аристократ с большим жизненным опытом)
Tags: ловкачи
Subscribe

  • из цикла О ПТИЦАХ

    КТО КРУПНЕЕ - ХИЩНИК ИЛИ ТРАВОЯД, ОХОТНИК ИЛИ ДОБЫЧА? распространено представление о больших хищниках, уничтожающих мирную "мелочь"... Это клише…

  • (no subject)

    человек-потребитель не любит, не создаёт - он использует и расходует. Это видно даже в детских играх, увы.

  • ДОДО (Монмартр, газета, тёплая решетка). - XXV серия, заключительная

    когда дверь тихо отворилась, я осталась лежать с закрытыми глазами, желая прежде всего показать, что доверяю и принадлежу ему, иначе все остальное не…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments