? ?
 
 
27 September 2018 @ 10:17 pm
ТОМАС ГУНЦИГ  
ЖИРАФА

все началось как оно всегда начиналось. Из-за какой-то ерунды вроде пятна на дверце холодильника или подозрительного запашка, унюханного в стенном шкафу, где, как выяснилось в результате дознания, находились остатки жареного цыпленка, которые, оказывается, не выбросили четыре дня назад. Слово за слово, как всегда, перепалка, приняв абсолютно неуправляемый характер, стремительно смещалась в зону претензий куда более общих и отвлеченных, чем просто пятно или просто запашок, в зону из тех, что знакомы пилотам как «зоны турбулентности», входя в которые, пассажирам рекомендуется пристегнуть ремни и не курить. Кэти завела свою вечную песню про опору, про самоотдачу, про «доказательства» любви, которые ей необходимы, а Боб, как всегда, выслушал все от начала до конца, втянув голову в плечи со своим видом побитой собаки, который, он знал, только сильнее распалял гнев жены. Как всегда, он терпеливо слушал сколько-то времени то, что сам про себя называл «трепотней», а потом выдал какую-то гадость, совершенно безосновательно, но с расчетом уесть побольнее. Он сказал что-то вроде (зачастую он притворялся потом, будто не помнит своих слов): «Да что ты, корова толстая, вообще понимаешь в любви, черт тебя подери?» И, как всегда, воспользовавшись паузой, пока жена переваривала услышанное, он хлопнул дверью и ушел, и долго ездил по улицам, пока гнев не начал мало-помалу рассасываться под мерное движение «дворников», уступая место набухающему комку горечи, означавшему, что пора вернуться домой и попытаться склеить осколки.
Но в тот день, вопреки незыблемому «протоколу ссор Боба и Кэти», как это у них называлось (придирка — перепалка — перебранка — оскорбления — уход Боба — возвращение Боба — надутая мина — робкие шаги к примирению — мир), когда Боб вернулся в их квартиру на первом этаже, она была пуста, свет погашен, пальто Кэти исчезло с вешалки, а при ближайшем рассмотрении оказалось, что исчезли также ее зубная щетка, косметичка, полупрофессиональный фен и кое-что из одежды. Ни записки, ни сообщения на автоответчике. Ничего. Вот это уже было совсем не как всегда. Неприятный холодок пробежал у Боба по спине.
Он почувствовал, как поутихший было гнев вновь всплыл и заколыхался в его мозгу, точно гнилая деревяшка в пруду, и сказал себе, что не станет ничего делать. Что и не подумает ждать «эту дуру», что ему хочется есть и что можно будет спокойно посмотреть телевизор. Он поставил варить рис, тупо глядя в окно на высохший садик, который, собственно, и прельстил их обоих, когда они решили купить эту квартиру шесть лет назад. Поел, посмотрел фильм, в котором сначала насиловали девушку, а потом она мстила, после фильма посмотрел теледебаты, потом, сам не зная, как это вышло, вдруг обнаружил, что звонит матери Кэти, которая ответила ему, что «понятия не имеет, где она, и вообще, когда люди живут в браке, как в походе на биваке, нечего удивляться, если наживают неприятности на свою голову». Боб не понял, о чем это она, плюнул и лег спать.
Он проснулся среди ночи: во рту было так сухо, будто песку наелся. Глотая воду из стакана, он увидел через окно кухни что-то, показавшееся ему большой темной кучей в саду. Время было позднее, голова весила тонны, он не обратил на это внимания и пошел досыпать. Только на следующее утро, около семи, шаря по полкам в поисках завалявшейся горбушки хлеба, чтобы хоть что-нибудь съесть перед уходом на работу, он увидел, что это было. В садике, занимая его почти целиком, лежала, завалившись на бок, изогнув под странным углом шею, вытянув три длинные ноги и поджав четвертую, мертвая жирафа — или, по крайней мере, что-то очень на нее похожее. Боб выронил изо рта хлеб, который начал жевать, и как был, босиком, вышел на мокрую траву. Никаких сомнений: это была действительно жирафа с желтой в коричневых пятнах шкурой (неприятно жесткой на ощупь — Боб потрогал кончиками пальцев), и действительно мертвая: большие матовые глаза неподвижно смотрели в утреннее небо, длинный язык свесился, точно ручеек слюны, из темных губ животного. Боб зачем-то огляделся вокруг, как будто мог увидеть, откуда взялась жирафа, но никакого намека на ее происхождение не обнаружил. Стоять босиком на мокром газоне было холодно, и он вернулся в дом. Одеваясь, он ломал голову, как могла попасть жирафа в его садик, и, сам того не замечая, проникся чувством, которое ненавидел пуще всего на свете: принялся жалеть себя, бедного.

На работе он долго сидел, уставившись в черновик письма поставщику офисного оборудования, потом, глубоко вдохнув, снял трубку телефона и набрал номер лучшей подруги Кэти. Та ничего не знала, впервые слышала, заявила, что «вообще-то ее это не удивляет», что, возможно, будь он способен «хоть на что-нибудь», все было бы иначе и что она «должна прощаться, дел по горло». Боб с силой сжал ладонями виски и кое-как дотерпел до конца дня.
Вернувшись домой, он поморщился, обнаружив, что жирафа лежит на прежнем месте и что исходящий от нее непривычный звериный запах уже заполз в квартиру. Надо было что-то делать. Кэти вечно его упрекала, что он не умеет разруливать трудные ситуации, но ничего, на этот раз он справится. Первым делом он позвонил в полицию; девушка на коммутаторе, явно чем-то недовольная, сказала, что он обратился не по адресу, что если жирафа не пыталась его ограбить, убить или «каким-либо образом посягнуть на неприкосновенность личности», то ее труп — это просто труп животного, а не подозреваемого, и что, за отсутствием преступных действий, ему следует «разобраться своими силами». Спасатели, Скорая ветеринарная помощь, Служба природных катастроф Общественной безопасности по очереди отфутболили Боба с разными доводами, которые он назвал про себя «мудацкими отговорками».
Он снова набрал номер матери Кэти, та сказала: «Да, есть новости» и сообщила, что ее дочь устала от жизни «с тетехой и неумехой», что молодой женщине нужно «на кого-то опереться» и она не может «вечно быть мужиком в доме».

Из-за гадкого запаха жирафы и распроклятой жалости к себе спал Боб плохо. Назавтра запахло сильнее и еще противнее. Делегация из четырех соседей позвонила утром в его дверь с требованием «немедленно решить проблему запаха, который отравляет воздух уже третий день». Боб промямлил какие-то извинения и позвонил мяснику-оптовику, но тот объяснил ему, что теперь, после «Маастрихта и соглашений DG6, торговля мясом экзотических животных строго контролируется, то ли дело было до Uruguay Round». (- «Уругвайский раунд» - многосторонние торговые переговоры 1986 – 1994, в результате которых была учреждена ВТО. – germiones_muzh.)
Боб повесил трубку. Ему хотелось плакать, он посмотрел в зеркало и нашел, что «краше в гроб кладут». А потом зазвонил телефон. Это была Кэти.
Своим голосом морской птицы Кэти спросила, подумал ли он «обо всем, что она ему сказала?» Не слишком понимая, о чем она, Боб ответил, что да, он «хорошо подумал». «Ну?» — спросила она. Он бухнул наобум: «Я изменюсь. Я постараюсь». Последовала пауза, и он сказал себе, что Кэти, должно быть, в свою очередь думает. Потом, с таинственными нотками в голосе, она сказала «до свидания».

Безмерный ужас захлестнул Боба. Это «до свидания» с таинственными нотками означало, что она может появиться в любую минуту. Выхода не было, он позвонил на работу и замогильным голосом сообщил, что подцепил какой-то вирус, слег и выйти не сможет. Потом, умывшись холодной водой, встал у окна и принялся думать. Прошел дождь, с карниза капала вода, и жирафа из желтой стала серой. Что-то вроде божественного озарения вдруг снизошло на Боба. Он снова снял трубку телефона и набрал номер Дарека Грушовски, рабочего-поляка (нелегала), который делал у них ремонт в прошлом году. Боб объяснил ему, в чем дело, и Дарек ответил «нет проблем», он подъедет через час «с кузеном и инструментом».
За час Боб собрал все старые газеты, какие нашлись в доме, сбегал в магазин и купил побольше черных, самых прочных мешков для мусора. Когда он вернулся, Дарек стоял у дверей, а его кузен разгружал багажник «Опеля-универсала». Боб впустил их и провел в садик, где они без эмоций оглядели жирафу. «Электропилой… — заявил наконец Дарек. — Электропилой будет быстрее всего…» Боб был того же мнения.
Все трое диву давались, какое количество всевозможных жидкостей, потрохов и костей помещается в животине такого размера. Поразил их и запах — будто это была не жирафа, а пищевой контейнер Tupperware, забытый на неделю и неосторожно открытый. Боб сходил в ванную за полотенцами, чтобы закутать лица, и вернулся в садик, шлепая по красноватой грязи, в которую превратилась земля, пропитанная кровью. Полотенца приятно пахли лавандой, стало полегче.
Дарек, весь в крови с головы до ног, орудовал электропилой с видом обезумевшего бога, карающего грешников, а его кузен сноровисто наполнял мешки, изрядное количество которых уже громоздилось серой кучей у кухонной двери. Два часа они работали не покладая рук, потом Дарек заявил, что пора «промочить горло». Боб достал из холодильника три бутылки пива, его грязные ноги липли к полу, руки тоже были в чем-то липком, неприятно, но придется потерпеть, чтобы убрать наконец из сада окаянную жирафу.

В ту самую минуту, когда он принес пиво расположившимся в гостиной работникам, и вошла Кэти. Она посмотрела на всех троих, на их руки, на их колени, на заляпанные кровью ботинки, наверняка учуяла исходивший от них запах — смесь мочи и падали, посмотрела на застланный газетами пол, на кухонную дверь, за которой высилась куча мусорных мешков. Боб улыбнулся ей, ему полегчало, он чувствовал, что изменился, что теперь все у них будет хорошо, он будет мужиком в доме, на него уже можно положиться. Кэти открыла рот, хотела что-то сказать, но с губ слетел только жалобный вздох. Она опустила глаза, подхватила поставленную на пол дорожную сумку и вышла из квартиры.
Больше Боб ее не видел. Позже, переваривая разрыв, он решил, что все-таки его жена была с приветом. А еще позже обобщил свой вывод и пришел к убеждению, что все женщины где-то шизофренички.