germiones_muzh (germiones_muzh) wrote,
germiones_muzh
germiones_muzh

ТАЙНА ЗОЛОТОЙ ДОЛИНЫ (1942, Урал). XIV серия

Глава четырнадцатая
БЕЛКА В НКВД. ТОРГОВКА ОТКРЫТКАМИ. «ЗАЧЕМ ЛЮДИ ЕЗДЯТ В АРХАНГЕЛЬСК?» ВСТРЕЧА В ТЕМНОМ ПОДЪЕЗДЕ. ТЯЖЕЛОЕ ИЗВЕСТИЕ
итак, с золотом ничего не получилось. В мешочках оказалась медная руда, но Белка утешалась тем, что медь, как объяснил профессор Туляков, даже нужнее золота. Чуть не подпрыгивая от радости, наша скво помчалась в НКВД.
Но тут начались неудачи. Начальник НКВД сначала хотел направить Белку к какому-то капитану Любомирову, а Белка настойчиво требовала, чтобы он выслушал ее сам. Начальник выслушал, но не поверил ей и все-таки Любомирову позвонил:
– Товарищ капитан, одна девочка рассказала мне совсем неизвестный эпизод из жизни Шерлока Холмса. Выслушайте ее и о своем решении доложите.
Белка повторила Любомирову все, что знала о старике. Капитан стал дознаваться, как она это узнала. Белка сначала пыталась скрыть нашу тайну, но потом увидела, что ничего не получается, и принялась рассказывать все, как есть:
– Молокоед, Дубленая Кожа и Федор Большое Ухо решили добывать золото и покупать на него танки для Красной Армии, но им стал мешать один вредный старик, которого никто не видит, а он всех видит.
– А ты сама его видела?
– А как же я могла его видеть, если его никто не видит! – всплеснула Белка руками.
– Позволь, позволь! – остановил ее капитан. – Как же, говоришь, никто не видит, когда сама только что утверждала, будто Молокоед его видел?
– А, так ведь это – Молокоед! Он даже под землей все видит.
– Даже под землей? Да этот твой Молокоед, кажется, действительно, самому Шерлоку Холмсу даст три очка вперед.
– Конечно! Ведь старик-то живет под землей. А Молокоед его все-таки нашел.
Капитан понял, что от Белки ничего путного все равно не услышишь, и так же, как Туляков, сказал, чтобы она прислала к нему самого Молокоеда.
– Да вы поймите, товарищ капитан, – взмолилась Белка, – не может Молокоед покинуть своего поста. Он же стережет там старика и ждет, когда вы поможете его изловить. А потом он еще боится этого… вот забыла… Не то Белоглазова, не то Белоногова… Вы его должны срочно арестовать.
– Кого же арестовать – Белоглазова или Белоногова? – рассмеялся капитан.
– Нет, кажется, не Белоногова… Белоухова…
– Может быть, Белоносова? – усмехаясь, подсказывал капитан. – И не Белоносова?..
– Беловекова? Белоскулова? Белопузова?
– Нет… Какого-то Бело, а какого – не помню.
– Наверно, Белопупова!
В общем, получилось совсем, как в рассказе Чехова, все лошадиные фамилии перебрали, а Горохова-то и забыли. (- Вася Молокоедов ошибается: человек с «лошадиной» фамилией в рассказе Чехова был не Горохов, а Овсов. (Примечание ред.)).
– Знаешь что, девочка, – вынужден был сказать в конце концов капитан, – так мы с тобой ни до чего не договоримся. Одного – увидеть нельзя, другой – Бело-икс какой-то, вот и ищи-свищи! Без Молокоеда тут все-таки не обойдешься. Пусть он ко мне зайдет. А ты пока иди по своим делам.
Из дел у Белки оставалось только одно: разведать про наших родителей. Но это для нее было самое трудное, она не знала, как к такому поручению подступиться, чтобы не выдать нашей тайны. Она подумала-подумала и решила… торговать открытками.
Белка закупила на почте фотографии любимых артистов (- известно – девчонка! Только и думает, что об артистах да артистках! Нет, чтобы взять портрет Джека Лондона или Фенимора Купера! – В. М.) и явилась с ними прямо к нам домой.
Ей открыла дверь невысокая, очень симпатичная женщина с курчавыми черными волосами и милыми серыми глазами, которые любили смеяться и во всем видели повод для шуток, а сейчас присмирели, погасли и опухли от слез. Это была моя мама.
– Тебе кого, девочка? – спросила мама тихо, словно внутри у нее все болело, и она боялась даже громко сказанным словом растревожить эту боль.
– Мне надо Васю Молокоедова, – чуть прошептала Белка. Ей стало нехорошо оттого, что у мамы такое горе, а она пришла корчить перед ней шута и разыгрывать комедию с открытками.
– Васи нет, – тихо сказала моя мама. – А что ты хотела? Да ты проходи…
Она провела Белку в комнату и усадила на стул около стола. Девочка сразу обратила внимание на беспорядок в комнате: все было разворочено, сдвинуто, а в углу стояли чемоданы и тюки, увязанные дорожными ремнями.
– Так что бы ты хотела от Васи?
– Мне передали, что он очень любит открытки… – начала Белка. – Так вот, я принесла… может быть, он купит? У меня тут, знаете, самые лучшие советские артисты…
(- ну кто там мог быть? Орлова, Черкасов конечно, Михаил Жаров и Сергей Столяров; Марина Ладынина - «трактористка» и «свинарка с пастухом»; «Золушка» Жеймо – она и до войны снималась; тенор Лемешев, Утёсов – он в «Веселых ребятах» 1934 блеснул… Я помню больше мужчин. Но Белке наверное, интереснее были актрисы. – germiones_muzh.)
Мама взяла открытки, безучастно разложила веером на столе и, глядя куда-то совсем в сторону, сказала:
– Хорошие открыточки… Но я что-то не помню, чтобы Вася ими увлекался…
Вот, действительно, придумала! С какой бы это стати я стал увлекаться фотографиями артистов и артисток? Что они – герои? Снайперы, летчики или разведчики? Они такие же люди, как все. А когда намажутся, нагримируются, девчонки и ахают: «Ах, красавец! Ах, красавица!»
Белка не знала, что врать дальше, и стала снова оглядывать комнату. На стене она увидела вставленную в рамку большую фотографию, на которой был изображен я. Это мама от тоски увеличила мою маленькую карточку и теперь, наверно, смотрела на мой портрет и заливалась слезами. На столе Белка заметила железнодорожный билет (- кусок жесткого картона c печатью и перфорацией. – germiones_muzh.). «Архангельск», – прочитала она на билете и даже рассмотрела дырочки, которыми железнодорожники отмечают день отхода поезда. Дырочками были изображены цифры 17.IV. А в этот день было пятнадцатое апреля. «Значит, – подумала Белка, – кто-то послезавтра собирается уезжать в Архангельск?»
– Скажите, – спросила она, – а кто у вас едет в Архангельск?
– Я, – ответила мама. – Только не в Архангельск, а в Холмогоры. Это недалеко от Архангельска. А что?
– Просто так! Мне почему-то стало интересно, зачем люди ездят в Архангельск?
– Одни едут по делу, другие – от горя…
– А вы?..
– Я от горя… Да ты разве не знаешь?
И мама рассказала Белке о том, как я утонул, как меня искали на Выжиге, но нашли только плот и достали со дна Колесницу, и как мама боится сообщить об этом отцу на фронт.
Белка выслушала все, поплакала с мамой, потом распрощалась и побежала на почту. Там она купила бумаги и написала записочку:
«Простите меня за то, что я дурачила вам голову открытками. Дело совсем не в открытках.
Я приходила к вам от вашего сына Васи, который жив и здоров и не чает дождаться встречи. Вася живет не так далеко и скоро вернется домой. Больше ничего сообщить не могу, так как с меня взяли клятву, чтобы не болтала. А билет прошу продать и в Архангельск не ездить. На фронт тоже ничего не пишите, потому что все в порядке. По просьбе Васи возвращаю пятнадцать рублей, которые он у вас брал.
С глубоким уважением известная вам девочка X».
Белка вернулась к нам, надеясь осторожно подсунуть записку и уйти. Но мама была уже не одна. У нее в комнате сидел высокий стройный человек с бледным худым лицом, на которого Белка, может быть, не обратила бы внимания, если бы не разговор, который человек вел с мамой.
Этот человек мягко уговаривал мою маму не уезжать в Архангельск.
– Я еще раз говорю, Мария Ефимовна, – услышала Белка, как только вошла в комнату, – не делайте этого… Васю не нашли… Но вовсе не следует, что он утонул. Скорее наоборот…
Белка не выдержала и вмешалась:
– Конечно, не утонул…
– Ну вот видите… – слабо улыбнулся этот симпатичный человек. – И девочка того же мнения.
– Но ведь уже больше недели его нет, – с прежней тоской возразила мама. – У них уже и запасы еды давно кончились. Должны бы вернуться, если бы были живы.
– Вы не знаете Васю, – начал было человек, но мама только грустно улыбнулась:
– Я не знаю Васю?
Она посмотрела на Белку, но таким взглядом, будто не видела ее перед собой. Потом словно опомнилась и спросила:
– А у вас как дела, Павел Васильевич?
Белке ничего не сказало это имя, которым мама назвала симпатичного человека с бледным лицом. А ведь Павел Васильевич это – дядя Паша.
– Мои дела очень плохие, Мария Ефимовна, – ответил дядя Паша, – меня исключили сегодня из партии. (- то ли еще будет, дорогой товарищ! Это только цветочки. - germiones_muzh.)
– Все-таки исключили… – соболезнующе произнесла мама, и по ее тону Белка почувствовала, что она уже часто говорила с дядей Пашей на эту тему. – Какая ошибка!
– Ошибки нет, Мария Ефимовна, – неожиданно принялся доказывать дядя Паша. – Потеря бдительности в военное время – такое же преступление, как измена.
– И вы не сказали, что передали документы Белотелову?
– Конечно, нет. Зачем я буду подводить товарища… Мне от этого легче не будет, а Пантелеймону Петровичу были бы неприятности.
Моя мама после этих слов вся так и вскипела. Она вскочила с места, швырнула на стол карандаш и сердито стала перед дядей Пашей:
– Так вот, знайте, Павел Васильевич! – Белка так и замерла от удивления: мамин голос был совсем не робкий и не покорный. – Я окончательно убедилась, что вы кисель, тряпка, гнилой интеллигент! Я завтра же пойду в горком, чтобы сказать то, что вы обязаны были сами сказать. И почему вы так щадите своего Белотелова?
– Белотелова?! – вскрикнула от изумления Белка. – Не надо щадить Белотелова, ни за что не надо щадить!
Но мама даже не обратила внимания на ее слова и продолжала:
– Вас исключили из партии… Но документы-то потеряли не вы, а он! И уж, если на тс пошло, Павел Васильевич, я не верю ему. Не верю в странную историю с портфелем, не верю о то, что Лева Гомзин – вор. Ни во что в этой белотеловской истории я не верю…
– Мария Ефимовна! – опять не удержалась Белка и вставила словечко. – А вы сходите в НКВД… Там есть капитан Любомиров… – но тут Белка опомнилась и прикусила язык.
– …и в благородство Белотелова я не верю, – продолжала мама. – Он рассказывает теперь, что не хотел вас подвести. Потому и говорил в милиции, что в портфеле были не документы, а деньги. Предположим, вранье в милиции и было вызвано у него благими намерениями, хотя что хорошего, если человек скрывает от милиции правду! Но почему он вам-то сразу не объяснил, что документы похищены?
– Не хотел расстраивать,– неуверенно ответил дядя Паша. – Надеялся найти документы.
Жалко, не было при этом разговоре меня! Я бы открыл глаза дяде Паше! Он бы тотчас увидел, какую змею пригрел! Белотелов ведь не только нас с Левкой оклеветал, а еще подвел своего лучшего друга под исключение из партии. Подожди же!
А Белка стояла на пороге и не знала, как ей ловчее подсунуть записку и уйти. Наконец стоять непрошеной гостьей в чужой квартире стало совсем неудобно, и Нюра сказала первое, что пришло в голову:
– Мария Ефимовна! Я нечаянно оставила у вас фотографию Лемешева (- Лемешева я угадал. Честное пионерское! - germiones_muzh.)… Разрешите, я ее поищу…
Мама разрешила. Белка для вида покопалась в книжках на столе, положила на самое видное место свою записку, сказала:
– Ну, нашлась фотография! – и выскользнула за дверь.
Успокоительные записки у Белки были приготовлены для всех, и она отправилась по адресам. Левкиной мамы дома не было, поэтому Белка сунула записку Гомзиным под дверь. У Кожедубовых дома сидела младшая сестренка Димки. Белка выспросила ее обо всем, а потом, убедившись предварительно, что девочка еще не умеет читать, отдала ей записку и попросила передать маме.
Но все-таки и теперь Белка уехать из города не могла, ей было жаль Левку: он будет спрашивать про маму, а она с ней даже не встретилась. Тут она вспомнила про моих верных людей и, отыскав недостроенный дом, полезла на чердак. Доски, которые я заблаговременно приготовил, сохранились. Белка выложила из них на окне сигнал и стала ждать.
Начинало уже темнеть, а на сигнал никто не являлся. Белке страшно было сидеть одной на чердаке, она спустилась и стала ждать в подъезде.
Вот тогда-то и произошло еще одно приключение, может быть, не менее интересное, чем все наши похождения в Золотой Долине.
Не успела Белка оглядеться в темном подъезде, как в дверь вошел человек, только не Никита Сычев, а кто-то большой и толстый. Белка испугалась, как бы не стали допрашивать, зачем она сюда забралась, и юркнула за штабель кирпича.
Толстый человек стал совсем рядом и тяжело дышал. Потом она услышала, как в подъезд снова вошли.
– Наконец! – сказал толстый. – Где был? Я к тебе два раза днем заходил. Опасно, а пришлось оставить записку.
– Ходил в свои владения, – ответил тот, который вошел позже.
– Принес?
– Принести-то принес, – начал мямлить второй, – но за такую цену я не согласен.
– Триста тысяч рублей мало? – удивился толстый.
– А что твои рубли? Немцы все равно придут. Рублями сундуки оклеивать будут.
Белка так и затрепетала от негодования: что же это за человек, для которого и советские рубли уже не рубли?
А толстяк продолжал:
– Не хочешь на рубли, получай долларами.
– Сколько?
– Пятьдесят тысяч…
– Нет, брат, ищи дураков в другом месте. Меньше, чем за сто тысяч не уступлю.
– Послушай, Белотелов, – вышел из терпения толстый, – что ты торгуешься, как баба на толчке? Это же – доллары!
– Но ты не забывай, что ты покупаешь, – возразил Белотелов. – Золотая Долина, брат, почище вашей Аризоны… (- похоже, шпионы тут не фашыстские. А союзников. Баксы предлагают! – germiones_muzh.)
Белотелов! Золотая Долина! Белка так и замерла, боясь пропустить хоть одно слово: в этом мерзком торге один бессовестно продавал, а другой без зазрения совести покупал нашу советскую землю.
– А ну, покажи бумаги!
«Бумаги! – еще больше насторожилась Белка. – Уж не те ли, о которых говорили сейчас Мария Ефимовна и Павел Васильевич?»
Чиркнула зажигалка, зашуршала бумага, и Белка, выглянув из-за кирпичей, увидела двух человек, склонившихся над белыми листами. Наверное, такая ненависть к предателям горела в Белкиных глазах, что Белотелов, почувствовав эту ненависть, повернул свою чурку с большим носом.
Как он вздрогнул, когда увидел Белкино лицо! Хотел что-то сказать тому, другому, а не мог – губы от страха прыгали.
Толстый заметил по лицу Белотелова неладное, обернулся…
«Ну, – подумала Белка, – сейчас они убьют меня, как Павлика Морозова…» – и хотела уже кричать, звать на помощь, но толстый вдруг кинулся вон из подъезда. Исчез и Белотелов, а в дверь протиснулись сразу два мальчика. Они пошептались и полезли на чердак, но тут же спустились.
– Это кто-нибудь нечаянно так доски положил, – сказал один, – а ты и подумал, что Васька тебя вызывает.
– Не может быть, – спорил другой, – Молокоед где-нибудь здесь: его сигнал.
Тогда Белка, наконец, поняла, что это и есть, должно быть, верные люди, и шепнула:
– Ребята, вы кто?
Они от страху чуть не убежали, но в дверях остановились:
– А ты – кто?
– Вы не бойтесь! Я от Молокоеда.
– Ура! – обрадовались они, чуть не крича во все горло.
– Не кричите! – предупредила Белка. – Я здесь с секретным поручением, а вы орете.
Это были Никитка Сычев и Мишка Фриденсон.
Сыч сразу заметил сигнал в чердачном окне, но сначала сбегал за Мишкой, так как после прилета голубя оба стали главными хранителями нашей тайны.
– Ну рассказывай! – сразу стали просить ребята. – Нашли что-нибудь?
– Конечно, нашли! Молокоед да не найдет!
– А он тебя уж за нами прислал, да? – горячился Мишка. – Так мы можем хоть сегодня собраться. Только ты нас жди.
– Нет, Молокоед просил передать, что еще не время играть Большой Сбор. Но он призывает вас быть начеку, чтобы по первому сигналу двинуться в поход.
– Всем классом?
– На этот счет Молокоед даст указания, – сдержанно ответила хитрая девочка. – А пока, кроме вас двоих, никто ничего не должен знать.
– Передай Молокоеду, чтобы он долго не тянул, – попросил Мишка, – у нас уже все готово.
Ребята рассказали Белке о том, чего я даже и не предполагал. В нашей школе, оказывается, продолжаются занятия! Как только мы ушли в свой поход, так нашлось и здание, и все. Школа разместилась теперь в трех помещениях, а классы с пятого до седьмого учатся в одном помещении.
И вот в нем творилось сейчас черт знает что! Когда Мишка получил от меня голубеграмму, в классах началось столпотворение. Ребята обрадовались так, словно мы впервые достигли Северного полюса.
– В поход, в поход! – кричали они на переменах. – Проверьте порох в пороховницах!
Но как только появлялся кто-нибудь из взрослых, все набирали в рот воды. Наших товарищей по нескольку раз вызывали в учительскую, где их допрашивал следователь, но никто не проболтался о том, куда мы исчезли. Даже моей маме ребята ничего не сказали.
Пионервожатая провела специальные сборы в пятом «В» и шестом «А». Она всячески доказывала, что мы плохие и недисциплинированные. Тот, кто знает о бегстве и молчит, поступает не по-пионерски…
Тогда Мишка начал резко критиковать вожатую. Он сказал, что главный виновник всей этой истории – сама Аннушка. Вожатая даже опешила и глаза вытаращила.
– А что тут удивляться, – резал Мишка. – Я правильно говорю.
Все стали кричать:
– Правильно! Говори, Мишка!
– Ты разве вожатая? – продолжал Фриденсон. – Тебе бы только отметки. Все помешались на отметках: и учителя, и директор, и родители, и ты туда же. А ведь у нас есть душа, – сказал под конец речи Мишка, – и эта душа хочет романтики. Об этом даже в «Комсомольской правде» напечатано.
Аннушка ответила, что вся романтика как раз и состоит в хороших отметках, но тут поднялся шум и гам, и вожатая уже не рада была своим словам.
– Кто военную игру запретил? – кричал Никитка Сычев. – Ты!
– Боялась, наверно, что уроков не выучим, – сказал Мишка.
– Испугалась, как бы мы друг друга из палок не перестреляли! – крикнул Горшок.
Все принялись хохотать, и из сбора так ничего и не вышло.
– Ты понимаешь, – рассказывал Белке Фриденсон, – после этого нас замучили лекциями «О дружбе и товариществе». И все ссылались на Павла Корчагина. А, по-моему, будь Павка сейчас в нашей школе, он первым бы встал на Тропу и пошел с Молокоедом.
– Факт, пошел бы, – подтвердил Никитка. – Не такой Корчагин парень, чтобы сидеть сложа руки, когда идет война с фашистами.
Разговор, возможно, кончился бы тихо-мирно, если бы Белка не попросила ребят помочь разыскать Левкину маму. Ребята сначала смутились, потом сообщили тяжелую весть, от которой Белка только охнула и села на порог. Оказалось, Галина Петровна, узнав о гибели своего Левки, заболела от горя и слегла. А еще через день ей принесли похоронную, в которой сообщалось: Григорий Александрович Гомзин пал смертью храбрых при защите Советской Родины. У Галины Петровны после этих страшных потрясений случилось что-то с сердцем, она лежит уже неделю в больнице, и врачи боятся за ее жизнь.
От жалости к Левке Белка заплакала, а ребята стали ее успокаивать. Но она набросилась на них, как взбесившаяся тигрица:
– И вы называете себя хорошими товарищами? По-вашему, это называется товариществом? У Левки умирает мама, а вы не говорите ей, что он жив и невредим. Думаете, зачем вам посылал голубя Молокоед? Хотел, чтобы вы успокоили матерей.
Вот интересно, ничего не говорил я об этом Белке, сама она догадалась. Пойми после этого девчонок: то глупы и болтливы, как сороки, то – гений ума и премудрости бездна!
– «Павка бы тоже встал на Тропу!» – передразнила Белка Мишку. – Эх ты, тропарь! Да Павка в ваши годы понимал в тысячу раз больше, он умел отличить игру от настоящего дела. Туда же, к Павке примазываетесь! Я бы на месте вашей Аннушки взяла да и поисключала вас всех из пионеров. Вот подождите, доберусь до Молокоеда, он у меня узнает, как утопленником прикидываться!
Белка распалилась до того, что даже не попрощалась с ребятами и убежала. Сыч и Фриденсон с минуту стояли почти без сознания.
Вдруг Мишка схватился за голову:
– А голубь-то!
Они сбегали за голубем и выскочили к заставе, где все прохожие ждали обычно попутную машину. Белки на заставе не было. Ребята сели и стали ее ждать

ВАСИЛИЙ КЛЁПОВ (1909 – 1976)
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments