germiones_muzh (germiones_muzh) wrote,
germiones_muzh
germiones_muzh

Categories:

ФРАНСИСКО КОЛОАНЕ (1910 - 2002. чилиец, сын китобоя. много видел и делал в жизни)

ЧОКНУТАЯ С РОЛЕЧИ

— а... это чокнутая с Ролечи, — сказал мне Эрменехильдо Барриа, который у нас на судне был и за боцмана и кока, и за палубного, поскольку понимал толк в любом деле, тогда как сам хозяин барки «Сирена», некий Андраде, торговец из Пуэрто Монтт, выходил в море, мало что смысля в мореплавании. Барриа — рослый и крепкий мужчина, с жесткими, топорщившимися, как щетка, усами, в которых порой, после обеда, застревала лапша, не то какие-либо иные остатки пищи, — хоть и был уже в возрасте, однако, если случалось запутаться в реях парусу, немедля взбирался наверх, ловко перехватывая руками и ногами мачту. Качало его разве только на суше, когда чересчур нагрузится яблочной чичи. Я служил тогда на консервной фабрике в Кальбуко, арендовавшей барку «Сирена» для транспортировки съедобных моллюсков, которых собирали и очищали от раковин обитатели Чилоэ и соседних островов.
Уже светало, когда мы подошли к Ролече, самому крупному из островов — подводных отрогов Анд, поднимающихся со дна океана у входа в залив Анкуд. Каменистый, усыпанный галькой берег острова здесь образует удобную бухту. Мы бросали якорь и как раз в этот момент заметили на берегу женщину, которая делала нам какие-то непонятные знаки рукой — она то ли звала нас, то ли хотела отогнать прочь, подальше от этого места.
— Чокнутая? — переспросил я.
— Вообще-то она в самом деле больная. Не из тех, что прихихикивают да заманивают к себе прохожих, — вмешался в разговор Андраде.
— Вообще-то она тихая, только изредка на нее находит... больше в полнолуние, говорят, — вернулся к прерванному разговору Барриа, когда мы с ним уже сидели в шлюпке и боцман греб к острову, где я должен был забрать для консервной фабрики очищенное мясо ракушек.
По мере того как мы приближались к берегу, фигура женщины вырисовывалась все отчетливей, хотя в своем вылинявшем на штормовых ветрах черном платье она казалась прибрежным камнем, откатившимся к самой кромке воды. Сидя на корточках, женщина собирала рукой в подол платья что-то вроде белой гальки и как-то неловко, по-детски бросала ее в воду, отчего издали и казалось, что она не то кого-то зовет, не то с кем-то прощается. Скорее ее можно было принять за хозяйку, рассыпавшую корм цыплятам.
— Море, вишь, кормит... — проронил Барриа.
— Как? Разве это не галька?
— Нет, хлеб у нее накрошен, каждое утро она выходит на берег кормить мужа.
Я посчитал, что Барриа либо шутник, либо немного поэт, либо попросту не в своем уме...
— Состоит, значит, с морем в законном браке... — ответил я, подхватывая его шутку.
В темных плутоватых глазах Барриа заплясали лукавые огоньки, и он стал похож на ведьмака, как описывают их островитяне, но вот огоньки потухли, и голос боцмана прозвучал серьезно:
— Нет, друг, эта женщина потеряла рассудок после того, как ее муж погиб под водой. Он был водолазом, они вместе ходили в море и сынишку двенадцати лет брали с собой. В тот раз их шлюпка стояла у острова Нао, что посреди залива, — налетел шторм, и лодку чуть было не перевернуло. Парнишка в это время тащил из-за борта сетку с отцовским уловом, не удержался и угодил в воду. Мать бросила насос и кинулась спасать мальчонку, а муж и задохся на дне.
— А мальчик спасся?
— Нет, он тоже утонул. Не иначе как покарал ее господь за то, что нарушила закон водолазов. Она-то ведь его хорошо знала. Сама, бывало, спускалась на дно, а муж подавал ей воздух. Кроме нее я не встречал больше женщин-водолазов. Нарушила закон...
— Какой закон?
— Закон на море таков: «Помни о том, кто на дне». Об этом нельзя забывать, если водолаз под водой. Никогда, ни при каких обстоятельствах насос бросать нельзя.
Боцман Барриа обернулся, подыскивая удобное место для причала, и вместо обычной улыбки я увидел сурово сжатые губы и щетину усов — он греб теперь сильными, короткими рывками, будто весла, опускаясь в воду, опирались на что-то твердое.
Шлюпка пристала к берегу. Я пошел к женщине, чтобы разузнать у нее, где забрать улов, — а по правде говоря, слова старого матроса пробудили во мне любопытство, да и женщина вблизи казалась совсем другой. Мне очень захотелось познакомиться с нею.
Едва я приблизился, незнакомка быстро поднялась и деловито отряхнула подол. Это была женщина лет тридцати, высокая и стройная. Темные глаза ее влажно поблескивали на смуглом и худощавом лице.
— Эулалия Архель, к вашим услугам, — сказала она, протягивая мне руку.
— Роберто Кордова, ваш покорный слуга, — ответил я, добавив: — Вы не скажете, где я могу забрать очищенные ракушки?
— Да, конечно, — ответила женщина вполне рассудительно. — Только мы не успели очистить все. Не думали, что барка придет так скоро. Я сейчас оповещу соседей, чтоб разводили огонь. Передохните пока у меня.
Я последовал за нею, а Барриа, с силой налегая на весла, уже греб в сторону «Сирены».
Мы вошли в небольшой дом, крытый сосновой дранкой, почерневшей от непогоды и всяческих штормов, что пронеслись над этим жилищем, наложив мрачный отпечаток беды на весь облик его хозяйки, начиная от одежды и кончая отсутствующим взглядом черных глаз.
— А нельзя ли у вас здесь купить барашка и яблочной чичи? Сколько дней уже не было во рту мяса — одни ракушки... — обратился я к женщине.
— Это надо спросить у священника, он живет по ту сторону мыса — мы сходим к нему попозже. Отдохните пока, а я соберу людей.
Я остался один, подумав, что женщина вовсе не придурковата. В конце концов, бросать в море хлеб — это все равно что носить цветы на могилу любимого; ведь никто не находит странным, если приезжий бросает чайкам кусочки хлеба, чтобы полюбоваться, как птицы подхватывают их на лету, и никто не удивляется, когда, скажем, турист кидает в море монету, чтобы увидеть, как ныряют за ней мальчишки-негритята.
Однако в жизни все оказывается подчас гораздо сложнее, чем мы думаем.
В окно были видны ровные грядки с капустой, репой и морковью, кусты смородины и две-три усыпанные цветами яблони. Стоял ноябрь, на островах — разгар весны. Я обошел весь дом, разделенный тесовыми перегородками на четыре части: здесь была кухня, одновременно служившая и столовой, две спаленки и небольшая гостиная. Я заглянул в комнату, где раньше, по-видимому, спал ребенок, и вздрогнул от неожиданности: рядом с аккуратно прибранной кроваткой под белым покрывалом, расшитым малиновыми, зелеными и желтыми нитками, стояла тумбочка, а на ней — две горящие свечи и череп на деревянной подставочке. На стене, прямо над черепом, висела литография на религиозный сюжет, которая придавала уголку вид алтаря. Со стены смотрел на меня бог, с пышной, как белое облако, седой бородой и огромным светящимся глазом на месте сердца. Многокрасочные рисунки изображали путь человеческой жизни от рождения до смерти.
Сборщики ракушек начали сходиться на небольшой лужайке, между берегом и зарослями кактусов. Две супружеские пары и с ними трое детей суетились над выложенной камнем ямой, разводя огонь. Пока разжигали костер и калили камни, чтобы печь ракушки, мы с Эулалией отправились к дому священника — купить, если удастся, чичу и барашка, которого можно было бы тут и зажарить. По дороге мы почти не говорили. Когда подошли к изгороди, моя спутница, ухватившись рукой за кол, легко перемахнула через слеги. Я последовал за нею, неуклюже перевалив через изгородь, будто впервые оседлавший коня седок.
— Я как ветер, — сказала она с гордой улыбкой.
Такой была Эулалия Архель, чокнутая с Ролечи. Поныне, будто порывами морского ветра, проносятся в памяти воспоминания о трагической истории этой женщины, обо всем том, что она рассказала мне на обратном пути, когда я спросил у нее о черепе...
— Это моего мальчика, — ответила она (- о ….! – germiones_muzh.) и, поведя рукой в сторону моря, добавила: — Течением прибило к берегу. Утром вышла на море и вижу, что-то кругленькое белеет прямо против дома. Розовые ракушки облепили его кругом, точь-в-точь лепестки яблони... Принесла домой, помыла и поставила на тумбочку, чтоб нам больше не расставаться... В штормовые ночи не спится, я лежу и слышу, как Лучито ходит по своей комнате, выходит на берег и опять домой возвращается... Сразу отлегло у меня от сердца, как только нашла я головку своего мальчика и свечи зажгла, чтобы душеньке его было покойно... А старик мой, Рамон, так и не вернулся — вот и ношу я ему по утрам завтрак... Посмотрите, как остров Нао похож на корабль и аррайан (- миртовое дерево. Цветет белым. – germiones_muzh.) цветет посреди него, белым парусом полощется. Туда выносит кости утопленников, а еще мертвых китов и дельфинов — вот и разросся на их косточках аррайан, так бывает с картофелем, ежели подсыпаешь в землю золы... Только нет на том острове косточек моего старика... Остались они глубоко на дне моря, в скафандре, крепко держат свинцовые башмаки водолаза в том самом месте, над которым я бросила насос, чтоб спасти моего Лучито... Покрылись кости ракушками и стоят, будто деревце в цвету, колышутся под водой, как на ветру... Цветет аррайан на острове Нао, растет на косточках утонувших. Может, и мой старик стоит на дне, ровно деревце, весь обряженный в кораллы и ракушки?.. Говорят, будто я рехнулась, что хлеб кидаю в море, да только откуда людям знать про нашу с Рамоном жизнь. Мы ведь оба были водолазами. Я сколько раз спускалась на дно в том самом месте и собирала чорос, крупные — с башмак. Им не понять, что такое закон водолаза: «Помни о том, кто на дне»... А я преступила этот закон, чтоб спасти Лучито... Еще знаете? Я ведь в море бросаю не хлеб, а картофельные милькао — лепешки с салом, они тут у нас вместо хлеба. Бедняжка Рамон их очень любил... Пусть волна отнесет их Рамону, как она Лучито мне принесла... Рамон всегда говорил, когда лов был удачный: «Вот нам и хлеб...» — При этих словах Эулалия громко и как-то странно рассмеялась.
Многие жители Ролечи уже расселись вокруг раскаленной от огня каменной ямы. В нее, точно в огнедышащую пасть преисподней, ссыпали из мешков ракушки и, прикрыв их широкими листьями болотницы и папоротника, положили поверх листьев картофельные лепешки милькао, разделанную тушку барашка и несколько рыбин, после чего прикрыли все это нарезанным неподалеку дерном.
Не только барашка, но еще две бутыли крепкой яблочной чичи раздобыли — и, не дожидаясь, пока будет готова еда, мы пустили вино по кругу. Сидя вокруг холмика, обложенного дерном, внутри которого запекались ракушки, баранина, картофельные лепешки и рыба, и глядя на струйки пара, вырывавшиеся из этого дышавшего жаром вулканчика, люди постепенно разговорились. Эулалия наравне со всеми участвовала в беседе. Один поведал, будто видел летящих по воздуху ведьмаков в жилетках из женской кожи. Другой божился, что на его глазах с острова на остров перескакивали морские кони, и у каждого на спине сидело по семь колдунов, и будто кому-то удалось привязать к плетню такого коня, а вместо копыт у него были ласты, как у моржа. Один из присутствующих побывал в свое время в Антарктиде и сказал: «Нет ничего удивительного, что есть морские кони, раз существуют на свете и морские львы, и морские слоны, и морские волки».
Подошел еще народ, и все оживленно захлопотали вокруг остывавшего очага. Мужчины снимали пласты распаренного дерна, женщины разбирали листья болотницы и папоротника, в которые были завернуты рыба и баранина. На самом дне ямы осталась груда раскрывших створки ракушек — их предстояло очистить и сдать на консервную фабрику.
После плотного ужина один из мужчин вытащил завернутый в мешок из-под муки небольшой аккордеон, и полились звуки незатейливых вальсов и матросской куэки. Когда музыкант заиграл вальс «Душа поет», я не выдержал и пошел танцевать с Эулалией. Она плавно двигалась рядом со мной, опустив лицо, не отрывая глаз от земли, точно силилась разглядеть что-то в ее таинственной глубине. И ни разу не обернулась в сторону моря...
— Вчера вы совсем было голову потеряли, — сказал мне наутро боцман Барриа, когда наша барка проходила мимо острова Нао, и добавил, лукаво усмехнувшись: — Нипочем не хотели возвращаться на судно, пока я не пригрозил, что, мол, если добром не пойдете, так возьму весло, оглушу, привяжу к корме шлюпки и волоком доставлю на борт «Сирены», как норовистую лошадь, когда она шарахается от воды.
Усы боцмана поползли вверх, и он улыбнулся, словно удивляясь чему-то, — так, должно быть, выглядел бы морской лев, удивленно разинувший усатую пасть при виде морского коня.

После этой поездки на острова я бросил службу на консервной фабрике и уехал на север. Прошло несколько лет, прежде чем я вернулся обратно. Как-то, остановившись проездом на Ролече, я спросил местных жителей о чокнутой Эулалии и узнал, что уже давно ее так никто не называет. Она вышла замуж — не за водолаза на этот раз, а за крестьянина с того же острова. Муж уговорил ее отнести череп на кладбище; а кроме того, сказали мне люди, у нее уже трое малышей.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments