germiones_muzh (germiones_muzh) wrote,
germiones_muzh
germiones_muzh

Category:

ПОБЕГ (французская каторга, 1929). II серия из шести

у китайца
мы с Дьедоне сидели в моей комнате в Рио-де-Жанейро. Дверь и окно были открыты.
-- Можно закрыть? -- спросил Дьедоне. -- Правда, будет жарко, но зато я смогу говорить с большим удовольствием.
Он снова уселся напротив меня.
-- На другой день ночью, один каторжанин направлялся в сторону канала Лосат. Это место до сих пор является главным сборным пунктом всех преступников. Я там никогда не был. Я оглянулся. Никто не следовал за мной. Я перешел гнилой деревянный мост.
Я направился к китайцу. Мне указали на него, как на посредника. Его шалаш был притоном. Там играли в карты, курили опиум, прятали краденое... Я пошел туда, чтобы убежать...
Я толкнул дверь. Тотчас заворчала собака, погасли светильники. Ко мне подошла молодая китаянка. Я назвал пароль. Девушка позвала хозяина. Огни зажглись, и игра возобновилась. Затем появилось какое то смешное чудовище: это и был хозяин.
"Я пришел, чтобы бежать", -- сказал я ему. Он отвел меня в комнату, которая служила для всех надобностей. Здесь была печка, голубятня, тиски, кровать. Китаянка последовала за нами. Удивленный, я смотрел на женщину, спрашивая себя, что ей здесь надо. Китаец понял, улыбнулся и положил палец на губы, как бы желая сказать, что девушка не болтлива. Она вышла и принесла чай. Не из датюры ли он?
А датюра -- это растение. Из него в Кайенне приготовляют напиток, который дают тому, кому хотят отомстить. Я выворотил карманы и сказал: "Бесполезно, у меня нет с собой денег". Чудовище улыбнулось, китаянка тоже, и они сказали оба: -- "датюра не для тебя".
"Сколько будет стоить, хозяин, доехать до Ойнока?"
"Три тысячи франков, двести на продовольствие, еще сто для меня. Максимум -- шесть пассажиров".
"Лодочник надежен?"
"Я за него ручаюсь".
"Белый?"
"Черный. Его зовут Акупа. Если ты согласен, он завтра будет здесь в это время".
"Хорошо. До завтра".

мой спутник
Вы помните, -- мой друг Маршера сказал вам на каторге: -- побег -- это искусство. -- Это правда. Нов этом искусстве главную роль играют случай и неизвестность.
Самая большая случайность -- подбор компаньонов по трагической авантюре. В каторге не выбирают своих друзей, -- их терпят. Невозможно убежать с людьми по своему выбору. Вы живете в Кайенне, а ваши товарищи могут быть на островах или на Марони. Надо довольствоваться тем, что имеется здесь, исключить подлецов, отыскать таких, кто может внести свою долю, нанять моряков, которые знали бы путь в Бразилию или Венецуэлу, остерегаться провокаторов, на каторге не охрана оберегает каторжан,-- каторжане сами оберегают друг друга.
На следующий день я подобрал группу. Нас собралось шестеро.
Первого звали Меней. Укус ядовитой мухи лишил его одного глаза. Пятидесяти шести лет. Отбыл двадцать девять лет каторги. Приговоренный к десяти годам, он получил добавочных девятнадцать за побеги. Это был трудолюбивый крестьянин, привязанный к своей семье, еще крепкий. У него было семьсот франков. Второй -- Девере, двадцати пяти лет. Вечник (- пожизненнозаключенный. – germiones_muzh.). Отбыл пять лет каторги. Его привел Меней. Я больше ничего о нем не знаю. Имел пятьсот франков. Третий -- Венет, двадцати восьми лет, тоже вечник. В каторге пробыл семь лет. Интеллигентный, вежливый, хорошо воспитанный, говорящий по-немецки. Был служителем госпиталя. Физически не слишком силен. Имел тысячу сто франков.
Четвертым был тридцатипятилетний Брино, тоже вечник, проживший шесть лет на каторге. Препаратор в аптеке. По профессии мясник, он был так искусен в своем ремесле, что мог разделить лягушку на шесть равных частей. Хороший товарищ. Имел девятьсот франков.
Жан-Мари был пятый. Двадцати шести лет. Вечник, отбывший восемь лет каторги. Попал сюда из Бретани. Его невеста повесилась, и Жана без всяких оснований обвинили в убийстве. Он был арестован, и в тюрьме надзиратель по десять раз в день бил его ключами, повторяя:-- Признавайся, ты задавил свою невесту? -- Спустя двадцать дней Жан-Мари прямо-таки обезумел от ярости и убил надзирателя, который пред смертью попросил у него прощения. Я знал Жана-Мари на островах, я учил его мебельному ремеслу. Каторжанин, добровольно обучающийся ремеслу, -- не погибший человек. Без меня он никогда бы не бежал. Имел девятьсот франков,
-- Вот все пассажиры моего "корабля"...
...Дьедоне замолчал и, пошарив в карманах, спросил меня:
-- Вы опять стащили мои спички?
Я ему их отдал и он закурил...
-- Ну, продолжим... Ночью я снова отправился к китайцу. Я бросился к двери, как будто меня преследовали. На этот раз игроки не успели скрыться, но похватали деньги со стола, а один из них, не имевший карманов, -- он был голый, -- даже сунул монету в рот.
Китаец отвел меня в комнату, служившую для всяких надобностей. Какой-то негр, сидя на кровати, курил трубку. Это и был наш спаситель.
"Ну, что же,-- сказал он,-- плохи дела с рыбной ловлей, а у меня жена и трое детей. Чтобы поправить свои дела, я переправляю беглецов. Меня зовут Акупа" -- добавил он.
"Какая у вас пирога?"
"Вполне надежна" -- ответил Акупа.
Негру было за сорок лет. Он был крепок. Уже десять лет он рыбачил на стороне. С первого взгляда он не производил впечатление плута.
"Три тысячи, затем еще двести франков, и еще сто", -- сказал я ему. "И все",-- ответил он. Ударили по рукам. Сговорились.
"Когда?" -- спросил я.
"Послезавтра, шестого".
"Где?"
"В пять часов вечера, у мыса Фуйе. Вы знаете это место?"
"Еще бы я его не знал!"

отъезд
Один за другим, разными дорогами, я -- в китайской куртке с пилами за плечами, пятеро других -- в куртках каторжан, с номерами на груди, -- мы все с бьющимися сердцами покинули Кайенну. Это было 6 декабря. Если бы нас заметил надзиратель, мы разошлись бы по направлению к казарме или госпиталю.
Когда я по дороге встречался с каторжанами, они почему-то казались мне более несчастными, чем обычно. Я испытывал к ним такое же сострадание, как выздоровевший человек к больным, еще остающимся в лечебнице. Один из них, которого я знал, спросил меня: "Что нового?" -- "Все хорошо", -- ответил я, останавливаясь. Я встретил также адвоката Дарналя. "Дьедоне, -- спросил он меня,-- когда вы придете ко мне работать"? Мне очень хотелось ответить ему: "Вы шутите, господин Дарналь"! Но я сказал: "Скоро". Я наткнулся еще на старшего надзирателя, корсиканца. Мы не обменялись ни словом. Я обернулся и посмотрел ему вслед. Но не для того, чтобы лучше запечатлеть образ карающего начальства,-- скорее всего это была надежда видеть его в последний раз. Я едва удержался, чтобы не крикнуть ему: "Прощай"!
Я достиг окраины Кайенны. Предо мной расстилалась чаща. Последний взгляд назад, и я исчез в зарослях...
Теперь надо было не попадаться охотникам за людьми. Во Франции есть места, где охотятся на зайцев, на фазанов, на коз. В Гвиане охотятся на людей, и эта охота разрешена круглый год. Не хвастаясь скажу, что я был бы отличной приманкой для ружья, и администрация выдала бы за меня двойную премию. Надо замести следы. Я, как тапир, бросаюсь в лесную чащу. Через час я останавливаюсь. Невдалеке зашуршали листья. Животное? Охотник? Каторжанин? Я лег на мох и, подняв голову, осмотрелся. Это был Жан-Мари, бретонец. Я окликнул его. Как он испугался! Мы молча шли вместе еще полтора часа, почти не разгибая спин. Наконец мы добрались до мыса Фуйе.
Там уже были Брино, Меней, Венет; не хватало только Деваре.
"Если он не придет, -- сказал Брино,-- у нас не хватит пятисот франков, и все погибло".
"Я дополню недостающее", -- сказал я. Все замолчали. Каждый раз, когда показывалась какая-нибудь пирога, мы прятались. Наконец пришел Девере, -- почему-то его ноги были в крови.
Пять часов. Половина шестого. "Не видать Акупы?" Шесть часов... Ах, проклятый негр! Если он нас здесь бросит, нас отыщут охотники за людьми.
Половина седьмого -- никого нет.
Я что, если он или китаец продали нас?
Темнело. Вдруг на море показалась пирога. Она приближалась очень медленно, очень осторожно.
Я поднялся и сделал знак. Я узнал Акупу... Пирога приближается и за ней следует другая, поменьше, управляемая китайцем.
Должен сказать, что в этот момент мы обожали этих двух людей. Мы разулись и вошли в первую пирогу, куда вместе с нами прыгнул и китаец. Он зажег свой фонарь. Теперь прежде всего надо было расплатиться. Каждый из нас вытащил по пятьсот франков. Брино еще не приготовил их и силился извлечь деньги из своего "плана" (потайное жестяное портмоне цилиндрической формы). Каждый считает и пересчитывает. Это длится долго, у всех мелкие купюры. Когда пересчитано, считают в третий раз. Вы понимаете, бывают люди вроде Девере, которые в течение двух лет продавали половину своего пайка, чтобы собрать эту сумму. Лишиться денег -- целое событие для них. В этих пятистах франках -- вся их жизнь, они собирали их с таким трудом, по грошу... Пятьсот франков, потом тысяча, потом тысяча пятьсот, две тысячи. Я распродал мои шкатулочки, все подарки, приготовленные для моих покровителей. Расстаться с этими деньгами тоже нелегко... Наконец я их отдал. Меней все не мог сосчитать, сбиваясь в середине счета... "Мне больно пересматривать их",-- говорил он. Он тоже обменивал на деньги свой паек... Но вот три тысячи франков отсчитаны.
Китаец берет деньги и начинает у фонаря считать и разглаживать кредитки так старательно, словно на каждой из них он ищет подпись художника, рисовавшего узоры. Он не пропускает ни одного билета. При свете фонаря видно, как у него бежит слюна.
Эта история по крайней мере заняла полчаса. Затем китаец передает деньги негру. Негр привязал свой фонарь к шее и тоже начал считать и разглаживать их не быстрее китайца. Он снова передал их китайцу, который опять стал пересчитывать и проверять кредитки. Наконец все готово. Китаец прячет деньги за пояс.
Я даю ему на-чай обещанные сто франков.
Он тушит фонарь, возвращается в свою лодку и молча, унося деньги рыбака, гребет к своей хижине.
"В путь", -- сказал Акупа...
Его лодка была семи метров длиной и метр шириной. В ней нас семеро. Стемнело. Мы идем вдоль лиственного леса. Внезапно, точно по команде, нас атаковали москиты. Девере заохал от боли.
"Замолчи"! -- приказал Меней. -- Не стоило тратить столько трудов и избежать охотников за людьми, чтобы теперь привлечь их из-за двух--трех москитов.
Девере замолчал. И затем началась охота на москитов, которая продолжаюсь до рассвета. Мы беспрестанно били себя по лицу, по шее, по ногам, по щиколкам не останавливаясь ни на минуту. Полными пригоршнями мы давили москитов. На нас напали миллионы, вы понимаете -- ми-лли-о-ны.
Длина мыса -- пятьдесят километров. Мы обогнем его только утром. Акупа греб. Меней, сплошь покрытый москитами, стоя на носу, управлял длинным бамбуком, заменявшим руль. Его сменял Жан-Мари. а Жана-Мари сменял я. Бамбук погружался в ил, и работа была очень утомительна.
Но все же мы подвигались вперед.
Ясной ночью перед негром, которому на все было наплевать, мы строили планы новой жизни. Девере говорил о своей матери, которая так обрадуется его приезду. Мясник Брино рассказывал, как он покажет бразильцам искусную работу парижских мясников. Венет, набожный католик, никогда не расстававшийся со своими четками и даже в день побега отыскивавший священника, все время молился. Бретонец Жан-Мари, увидев Южный Крест, утверждал, что это очень хорошая для нас примета. Он сделает хорошую мебель бразильцам. Меней так плакал от радости, что плохо видел своим единственным глазом. "Да, -- говорил он, -- на этот раз я добьюсь свободы!" Ему было пятьдесят шесть лет. Уже в четвертый раз он отправляется ее разыскивать. Я не знаю, что его вдохновляло, но он не сомневался в успехе. Он пел -- этот старый каторжанин...
-- А вы?
-- Я, чорт возьми, вел себя, как все остальные.
Мыс становился шире. Мы услыхали шум моря. Скоро мы его увидели и подняли парус. Крик радости вырвался из нашей груди: мы избежали охотников за людьми!

мели
-- Скажите, -- спросил меня Дьедоне,-- когда вы были в Кайенне вы ничего не слыхали о так называемых французских мелях? Они находятся в Никири, в английской Гвиане. Там обычно разбиваются пироги каторжан, бегущих в Венецуэлу.
-- А в чем дело?
-- А вот в чем: мели там илисты и засасывают каторжан.
Мы боялись, что и мы разобьемся. Акупа был плохой моряк. Он не сумел миновать мель при выходе из Магори. Он вышел в открытое море как бык на арену, беспорядочно ударяя веслами по воде. Наконец, благодаря отливу, мы все же добрались до островов Отец и Мать.
Ветер спал. Мы вынуждены были бросить якорь. Вдалеке виднелись две рыбачьи лодки. Был слышен шум мотора. Это Дуец везет со своего острова в Кайенну "свежие овощи".
"Акупа! Нас относит назад!" -- закричал я.
Мы стали вытаскивать якорь, но вытащили одну веревку, -- якорь оборвался. Нас продолжало относить. Мы привязали к веревке большой камень, но и он оторвался. Мы все время плыли назад. Я взял с собою станок, чтобы начать работать как только освобожусь, я пожертвовал им, и мы привязали его к веревке. Но веревка не выдержала тяжести и снова оборвалась. Нас относило назад все быстрее и быстрее.
Мы гребли против течения всем, что только попалось под руку. Я -- моим рубанком, Жан-Мари -- кастрюлей. Живописная картина для художника! Наши усилия ни к чему не привели. Мужество покинуло нас. Нас уже отнесло к маяку Кан...
Мы стали на якорь при помощи бамбука, который мы нашли в иле. Вода скоро прибудет, наша пирога застряла в иле.
Ночь застала нас в этом же положении. Девере и Венет поникли головой. Старый Меней попрежнему ободрял их.
"Смотрите на меня, -- говорил он, -- я весел, а ведь я вам в деды гожусь. Ей-ей, я чувствую, что все это хорошо кончится. Моя старуха, ожидающая меня уже двадцать девять лет, на этот раз не будет обманута в своих ожиданиях".
Вокруг были только илистые мели, которым казалось не было конца.
Мы собирали "военный совет". Было решено выйти отсюда на другой день в момент прилива на парусах и веслах. Но весел у нас не было. Мы выломали скамьи на пироге и выстругали из них семь планок. Будем грести, стоя на коленях...
"А теперь -- спите! -- сказал я товарищам. -- Надо быть завтра свежими. Я буду караулить".
Ночь была холодная. Луна отсвечивала в лужах, оставшихся в иле. Вдали мерцал фонарь канского маяка, единственный в этом проклятом краю.
Меней не мог заснуть. Девере что-то бормотал во сне. "Нет, начальник! Нет! Это неправда"! Он должно быть еще спорил с администрацией тюрьмы. Венет метался во сне. Жан-Мари храпел. Акупа скрежетал зубами по мундштуку своей трубки.
Ночь прошла. Вода стала прибывать. Пирога задрожала.
"Вставать!"
Акупа уже на отмели. Жан-Мари и Меней бросились к парусу, остальные боролись с мачтой, которая казалось хотела нас опрокинуть.

борьба с приливом
Мы не можем двинуться вперед, но зато нас не отнесет и назад, мы добьемся этого. В течение трех часов мы гребли изо всех сил. Налегай! Еще раз. Еще.
Поднялся ветер, Ур-ра! Пирога пошла. Мы проходим мыс Мондоли. Ветер усиливается. Мы лихорадочно гребем, улыбаясь Акупе. Вот мы снова проходим островок Матери. Прощай, Дуец. Пусть преуспевают твои свежие овощи! А вот и Жумели. Еще небольшое усилие, и мы выйдем в открытое море. Внезапно ветер ускользнул из парусов. Уж не упустили ли его Жан-Мари и Меней? Парус ищет ветра повсюду, но ветер улетучился, и нас снова относит в сторону. Все на весла, все семеро! Но море сильнее нас, и пирога снова садится на мель.
Все было так, как и в прошлую ночь.
Но на этот раз никто не сторожит. В самом деле, кто нам здесь угрожает, животное или человек? Кругом никого нет, даже нет на горизонте фонаря маяка Кан.
Утро. Море медленно прибывает. Но ветра все еще нет. Мы садимся на весла, пирога не движется. Акупа велит нам не тратить силы понапрасну. В полдень пирога поднимается. Оказывается, внезапно поднялся ил, подняв и нас собой.
Наступила третья ночь и вместе с ней -- прилив.
"На весла" -- скомандовал Акупа.
Ветер был сильный, и волны большие. Пирога идет так быстро, что мы даже не видим, как бегут деревья справа от нас.
-- Акупа, осторожней! -- кричим мы.
Вдруг пирога, несколько раз задев дно, остановилась.
Восемь раз мы изо всех сил пробовали подтолкнуть пирогу, но она не продвинулась ни на фут. Мы сидим на поднявшемся иле. Может быть вы думаете, что ил -- гладкая равнина? Вовсе нет! Он образует такую лестницу, что можно подумать, будто ее сделали люди. Мы были на верхушке подобной лестницы. Снова начался отлив. Мы встали в пироге. Кругом -- сплошной ил.
Утро. Попрежнему -- ил.
"Что же, нам придется умирать здесь?"-- спросили мы Акупу.
Он ответил, что здесь можно оставаться десять дней до большого прилива.
Тогда я рассказал своим спутникам историю шахтеров, засыпанных в Корьере, и добавил: "...это продолжалось шестнадцать дней, и все-таки они были спасены".
Акупа сказал:
"Есть только одно средство выйти отсюда. В двухстах метрах от нас я вижу воду, значит там дно ниже. Если мы туда дотащим пирогу, у нас будут шансы выбраться в море к вечеру. Тогда мы спасены".
Мы тотчас же разделись.
"Подождите, -- предупредил нас Акупа. -- Запомните хорошенько: вы должны войти в ил, раздвинув ноги и нагнувшись вперед. Иначе вас засосет".
Мы входим в ил, он засасывает нас до живота. Это ужасно. Но глубже мы не погружаемся. Руками мы схватились за борт пироги. Меней кричит: "вперед!" -- и мы тащим ее изо всех сил. Пирога с каждым разом продвигается на двадцать сантиметров. "Еще ребята! Еще!" -- Успех нас опьяняет. Мы все кричим: "Еще разок. Еще. Еще. Поднажми! Смелей в Бразилию. Еще!"
Солнце нас допекает. Хоть мы и не были барышнями, но ил нам опротивел. Каждые две минуты мы вынуждены были отдыхать,-- до того мы выбились из сил. С каждым толчком мы погружались по грудь, было гораздо труднее вытаскивать тело из ила, чем тащить пирогу.
Два часа борьбы, и мы одержали победу, мы очутились на поверхности воды. Мне никогда не приходилось видеть людей, более грязных, чем мы семеро!
Провизии и пресной воды у нас совсем не было.
Акупа трижды выстрелил, убив около пятидесяти каких-то птичек, летевших над илом. Мы их изжарили (- видимо, на жаровне. – germiones_muzh.).
Вечер снова нагнал воду. Каждый из нас сидел на своем месте, приготовив весла. Наступил решительный час... Море все приближается и приближается. Оно уже окружает пирогу. Поднимется ли оно настолько, чтобы ее сдвинуть? Как мы следили за этим! Пирога скрипит, покачивается, поднимается. Мы скребем веслами ил, но корма остается на месте. Смелей на весла! Это последняя наша надежда. Внезапно среди тишины черной ночи раздается пение под аккомпанемент ударов весел. Это Жан-Мари затянул бретонскую песню.
"Пирога пошла!-- закричал я.-- Смелей друзья! Пирога пошла!"
Она двигалась в открытое море, изредка ударяясь о дно. Жан-Мари и все мы пели, при чем Меней кричал громче всех.
"Ты снова увидишь твою мать, Девере!-- кричал старик,-- а я -- мою супругу".
"В Бразилию! -- кричим все мы,-- в Бразилию!"
Меней и Жан-Мари натянули парус. Волны были очень велики и часто прокатывались над нами.
Мы в открытом море. Начался дождь, ветер усилился. Жан-Мари, стоя у паруса, только чудом сохраняет равновесие. Мы уже не гребем, а вычерпываем из пироги воду.
"Руль направо, Акупа!"
"Он не слушается больше!" -- ревет негр сквозь ветер.
Жан-Мари бросается свертывать парус. Волны ударяют в пирогу.
"Откачивайте воду!" -- кричу я. -- "Садитесь! Не бойтесь!"
Венет и Девере, оба молодые, кричат о смерти... Налетает еще одна волна, затем еще... Пирога опрокинулась...

АЛЬБЕР ЛОНДР (1884 – 1932. журналист, писатель. погиб при пожаре парохода в море у Йемена)
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments