germiones_muzh (germiones_muzh) wrote,
germiones_muzh
germiones_muzh

Categories:

МАНАТ ТЯНРАЁНГ (1907–1965. таец)

АССИГНАЦИЯ В СТО БАТОВ

в прежние годы, когда здесь еще не было Большого рынка, лавка господина Нгиапа (за глаза его называли не иначе как «китаёза Нгиап») торговала всякой мелочью. Со временем местные богатеи сложились и поставили множество лотков и балаганов. Так постепенно вырос Большой рынок. Лавка китайца Нгиапа оказалась на бойком месте. Не желая отставать от других, хозяин расширил дело. Теперь уже сюда приходили не только окрестные земледельцы, но даже рыбаки и охотники из джунглей.
Нгиап был глух на оба уха, и здешние шалопаи дали ему прозвище «Рваная Барабанная Перепонка». Нгиапу уже перевалило за сорок. Целыми днями он, как послушный механизм, не зная усталости, работал в лавке. Прибавлялось посетителей — становилось больше хлопот. Прежде Нгиап торговал только бакалеей да немного спиртным. С того времени как его лавка присоединилась к Большому рынку, Нгиап решил устроить здесь и харчевню — пусть кормятся все, кто посещает рынок. Но у Нгиапа было только две руки — где уж ему всюду поспеть?
В Китае у Нгиапа осталась невеста. Он никогда ее не видел — родители сосватали заглазно, когда он сам был еще мальчиком. Жива ли она теперь или уже померла от какой-нибудь болезни, Нгиап не знал. Скорее всего, это была неуклюжая и наивная крестьянка; как все деревенские женщины, только и годилась, чтоб таскать на коромысле корзины с овощами. От постоянной ходьбы ноги у нее, наверно, крепкие и массивные, точно хорошие сваи. На что ему такая жена?
Много ночей подряд лежал Нгиап без сна и, уткнувшись в подушку, думал. Думал о том, что надо бы нанять себе в помощь мальчишку или женщину. Без помощника в лавке не развернешься. Младший брат Нгиапа, помогавший ему в последнее время, не сказав ничего, удрал с какими-то бродягами месяц назад. Если нанять парня, то может случиться, как с братом: надует хозяина, сбежит — вот тебе и вся помощь! Не раз ему приходило в голову, что выгоднее взять себе жену: надежней, да и жалованья платить не придется; а там, глядишь, еще и наследник появится (нельзя же китайцу обидеть предков и не продолжить своего рода!). Подрастет сынок, встанет на ноги — сможет помогать в лавке. Как часто у Нгиапа вырывался тяжелый вздох, стоило ему вспомнить китайскую поговорку: коль до сорока дожил, а жены не нажил — быть холостяком; до пятидесяти дожил, семьи не нажил — помрешь бобылем!
Но вот настал день, когда он решил больше не раздумывать: ему нужно жениться, хотя бы для того, чтобы сэкономить на подручном!
После некоторых поисков Нгиап нашел себе жену: он купил молоденькую девушку, красивую и грациозную. Родители ее были довольны: дома их дочка не ела досыта и не знала никакой радости — как говорится, не видала на небе ни солнца, ни луны! — пусть уж лучше ищет счастья в лавке китайца! К тому же Нгиап уже в летах, может статься, что долго не протянет, ведь, как сказал Будда, всему сущему приходит конец.
Нгиап не мог налюбоваться на свою девочку-жену (ей едва исполнилось девятнадцать). Он нарядил ее в платье из яркого шелка с золотым шитьем, купил ей роскошный пояс с изображением дракона. Так он платил за ее красоту, которая не противилась его настойчивым желаниям. Он чувствовал себя самым счастливым человеком на земле и каждую ночь, распростершись на полу, молился богине Гуаньинь, которая послала ему в жены такую небесную фею.
Когда Сун (так звали жену Нгиапа) в первый раз встала за прилавок, она сильно робела и стыдилась. Ведь Сун была из деревни и не привыкла вести денежные расчеты. Она боялась ошибиться, давая сдачу, и долго соображала, бормоча что-то про себя; Сун не обучали считать в уме, и ей приходилось пользоваться пальцами на руках и ногах, как это делают маленькие дети. Но вот прошло немного времени, Сун сделалась опытнее и перестала ошибаться. Всякий, кто наведывался в лавку Нгиапа или проходил мимо, слышал голосок Сун, которая громко и внятно втолковывала что-то мужу (ведь он был самым глухим человеком на свете — не иначе как судьба послала ему самую плохую барабанную перепонку!).
С появлением молодой хозяйки в лавке заметно прибавилось посетителей. В заведение Нгиапа стали приходить не только рабочие-ирригаторы, шоферы или железнодорожники, но и клерки из городских контор, школьные учителя и даже сам господин Киат, заместитель уездного начальника. Увидев Сун, местные парни быстро перекочевали из других баров и кофеен в лавку «китаёзы Нгиапа», — здесь, по общему мнению, было уютнее. А вскоре, как всегда бывает в таких случаях, посетители лавки наперебой начали ухаживать за Сун. Они могли не таясь заговаривать с нею, делать прозрачные намеки, заигрывать с юной красавицей, пока та обносила всех кофе. Муж ее не слышал ни слова. Да и сама Сун старалась ничего не замечать. Она быстро привыкла ко всякому: если к ней пристают клиенты, значит, так и положено в этом мире.
Но вот Сун понемногу стала присматриваться к щеголеватым парням в модных костюмах. Иной раз, заглядевшись на какого-нибудь красавца, она вдруг замечала всю невзрачность и убожество своего сорокалетнего мужа. «Вот напасть-то! — шептала про себя Сун. — И с таким мне суждено прожить всю жизнь!»
— Черт побери, и как только этот паршивый китаёза сумел обзавестись такой соблазнительной девчонкой? — заметил как-то господин Киат, заместитель уездного начальника.
— Да, и впрямь хороша! — поддакнул ему Санга, старший учитель храмовой школы, прозванный за свой низкий рост Коротышкой.
Сун с деловым видом ходила между столиками, подавала, что требовали, собирала грязную посуду; нескромные намеки и грубые шутки, казалось, не задевали ее.
— И подумать только, ведь она ему жена! Тьфу! — с досадой говорил какой-нибудь местный парень.
— А теперь-то этому хрычу уже и ни к чему! — вторил ему другой. — Эх, что поделать? На земле один закон — у кого руки длинные, тот и хватает!
Но спокойствие Сун сохранялось недолго. Ее душу смутили молодые щеголи в синих ковбойских брюках. Это было ей внове. С интересом разглядывала она их яркие, в узорах гавайские рубашки. Так и чесался язык порасспросить, где они достали такие. Эти парни дурачились и шутили, заставляя Сун смеяться до упаду. То пустятся в пляс по всей лавке, а то поют какие-то незнакомые песни со странными выкриками. Неожиданно для себя Сун стала презирать беднягу Нгиапа. Какое это жалкое и никчемное существо! Иногда ее тайное презрение прорывалось наружу: она начинала ругать его, вспоминая все бранные слова, которые знала. Поносила она не только Нгиапа — не меньше доставалось и ей самой. Как же случилось, что она стала собственностью этого старого китайца? — спрашивала себя Сун. Как могла она так унизиться? Пускай бы только старого, но ведь еще и такого уродливого, прямо-таки отталкивающего! И к тому же глухого.
— А пожалуй, неплохо быть в женах у такого вот китаёзы, — говаривал, бывало, заместитель уездного начальника.
— С чего это вы взяли, господин заместитель? — недоумевал учитель по прозвищу Коротышка.
— Ну как же, Нгиап не больно-то досаждает своей красотке, спит с нею раз в год — в китайский праздник весны! — При этих словах вся компания давилась от хохота.
Семейные дела глухого Нгиапа частенько становились предметом обсуждения у завсегдатаев лавки, и тут уж обязательно задевали Сун. Иной раз она сердилась и с ненавистью глядела на сплетников, а иногда все это ее даже забавляло: Сун усмехалась про себя и с независимым видом расхаживала по лавке. А шутники и приставалы, видя, что их выходки по душе Сун, продолжали судачить о ней и часто в своих словах не знали меры. Несколько мужчин уже всерьез влюбились в Сун и теперь страдали, временами доходя до исступления. Обычно они с мрачным видом просиживали все вечера в лавке, склонившись над кофе и лишь изредка украдкой поглядывая на недоступную красавицу. Когда она подходила к их столику, каждый на свой лад старался привлечь ее внимание.
— Послушай, Сун, хочу попросить у тебя еще кое-что, — шептал какой-нибудь отчаявшийся влюбленный.
— Чего же? — спрашивала она, думая, что ему нужны сахар или спички.
— Твоей любви!
— О, господи! — только и говорила Сун, проходя мимо.
И пусть в темной лавчонке Нгиапа было душно и жарко, так что раскалывалась голова, пусть стояла пасмурная погода и лил дождь, пусть на дворе бушевала буря и гремел гром — в лавку тянуло, словно магнитом. А уж когда выпьешь у Нгиапа кофе или, еще лучше, вина, кажется, будто нашел ты здесь избавление от всех бед и невзгод. Здесь забывались печали и проходила тоска. Так считали многие посетители лавки. Бывало, что женщины посмелее являлись в лавку китайца и с яростью выволакивали за шиворот своих опьяневших мужей.
— Опять набрался, скотина, — ругались они, — ладно хоть бы только пил, а то ведь еще и к бабам пристает! Двоих детей завел, а туда же!
Время шло. Сун теперь уже совсем осмелела. Она стала находчивой и научилась ловко отвечать клиентам. Ей даже доставляло удовольствие слушать их шутки и веселую болтовню. А при каждой стычке с Нгиапом она все больше ожесточалась. Вначале Сун просто сердилась и бранила мужа Теперь же все чаще стала прибегать к оскорблениям, слова ее сделались жестче и обиднее. Но ведь Нгиап был глухим, и весь ее запал тратился впустую: бедняга не слышал тех страшных ругательств, которые срывались с уст его юной жены.
— Если бы не наша бедность, черта с два ты заполучил бы меня! — крикнула она ему как-то в присутствии посторонних — завсегдатаев их кофе. — Послушалась отца с матерью, вот и согласилась… Не могла же я отплатить им черной неблагодарностью!
Злобная ожесточенность Сун все росла. Теперь она все меньше занималась делами лавки, перестала помогать мужу обслуживать посетителей и только сидела за кассой или хозяйничала у стойки.
Сун часто получала письма. У нее их скопилась изрядная пачка. Но вряд ли она одолела хоть одно из них. Читала Сун по складам, да еще вслух, как когда-то в школе. И конечно, любовные послания оставались без ответа…
Жизнь текла без особых происшествий, пока вдруг одно событие не взбудоражило все общество, собиравшееся в лавке Нгиапа. Это было пари. Его заключили известный господин Киат, заместитель начальника уезда, и один молодой человек, о котором мы еще не упоминали. Звали нашего героя Синг (что, между прочим, значит «лев»). Он слыл скрытным и немного мрачным юношей, имевшим склонность к дальним странствиям и путешествовавшим без особых затрат — в товарных вагонах с дровами или углем, на грузовиках с бревнами. Он поездил немало, везде побывал и стал в здешних местах известной личностью.
— Если ты сможешь овладеть этой женщиной, — господин заместитель говорил довольно громко, почти кричал, по виду он был сильно пьян, в тоне его голоса смешались презрение и злость, — так вот, если ты сможешь одолеть ее, то мы все тут скинемся по пятьсот батов с носа: пятьсот — с меня, пятьсот — с учителя Санга, пятьсот — с Мунита… Получишь приличную сумму, сопляк!
— И если можно, еще бутылочку «Мэконга» (- тамошний виски. – germiones_muzh.), господин заместитель, — усмехнулся Синг и слегка передернул плечами.
— Ладно, можно даже две, — надменно бросил Киат. — А ежели ты промахнешься?
— Ну, тогда… — На губах Синга по-прежнему блуждала усмешка. — Господин заместитель ведь жаждет заполучить мою землю, не правда ли? Так вот… Эту землю, которая вас так привлекает, оставила мне по завещанию моя бабка. И если я теперь проиграю, передам право на участок господину заместителю. А вот и свидетельство… Но мы, господин заместитель, еще не условились с вами относительно сроков. Сколько же времени вы даете мне на это предприятие?
— Месяц! — отрезал Киат.
— По правде говоря, маловато… Но ничего! Была не была. Пусть будет месяц. Однако у меня еще одна просьбишка, которой я вынужден обеспокоить господина заместителя. Вы ведь знаете, что в моих карманах всегда пусто. Деньги в них как-то не залеживаются. Вот я и прошу дать мне вперед, заимообразно конечно, сто батов. Да, всего сто батов — под залог вот этого свидетельства. Обеспечением долга послужит моя земля…
— Все это слышали? — воскликнул господин Киат, воздев кверху руки и призывая всех присутствующих в свидетели.
— Все, все, почтенный господин заместитель! — выкрикнули сразу несколько человек.
— Итак, каждый из вас слышал, что наш приятель Синг передаст мне право на владение его землями, если он проиграет… А сейчас он попросил у меня в долг сотню и оставил в качестве гарантии этот документ.
— Прошу вас, господин заместитель, говорите потише, — взмолился Синг. — Ведь она может услышать.
Когда же господин Киат отсчитал и протянул ему деньги, Синг вежливо отстранил их.
— Будьте уж так добры, дайте мне «красненькую».
— Зачем тебе обязательно «красненькую»? Вот еще прихоть! Те же сто батов, только одной бумажкой, не все ли равно?
— Вы правы, господин заместитель, но все-таки мне нужна «красненькая».
Получив из рук господина Киата красную стобатовую ассигнацию, Синг аккуратно сложил ее и спрятал в бумажник.
— Так, значит, договорились, господин заместитель, вы мне даете месячный срок?
— Договорились. Теперь дело за тобой, парень!
Чуть улыбнувшись, Синг поднялся с места и, посвистывая, вышел из лавки.
Месяц, чтобы завоевать любовь Сун. Месяц, чтобы соблазнить замужнюю женщину. Дело гнусное, а срок короткий. Но все это не слишком волновало Синга. Несколько дружков, прослышав о диковинном пари, обступили Синга и стали сокрушаться: вряд ли ему повезет — видно, придется распрощаться с бабушкиным наследством. Однако Синг был по-прежнему спокоен. Стоит ли об этом тревожиться?
На следующее утро он проснулся рано. В бамбуковых зарослях стоял разноголосый птичий гомон: стрекотали сороки, о чем-то своем бубнили голуби… Приодевшись и наведя лоск (броская внешность — главный козырь сердцееда!), Синг открыл бумажник и извлек оттуда изрядно потрепанную красную ассигнацию: да, уж она видала виды, ее мяли и вкривь и вкось — аж почернела вся от сотен и тысяч пальцев! Ну, держись, красненькая, тебе придется спасать честь мужчины! Ты поможешь ему выиграть приличный куш да в придачу первосортное виски!
Выйдя из дому, Синг торопливо зашагал к лавке Нгиапа. Когда он усаживался за столик, вид у него был немного растерянный.
— Чашку кофе и сигареты «Золотая чешуя»!
Принимая заказ, Сун мельком взглянула на юношу и кивнула Нгиапу, чтобы тот заваривал кофе.
Так и сидел Синг с отсутствующим выражением лица, курил, о чем-то вздыхал. Глаза его не встречались со взглядом Сун. Заметив, что в лавке поднабралось народу, он встал. Достав из кармана бумажник, вытащил потертую ассигнацию и передал ее Сун. Безразлично кивнув посетителю, Сун, ни слова не говоря, отсчитала сдачу. Он принял от нее деньги все с тем же вежливо равнодушным видом.
Стремительно выйдя из лавки на улицу, Синг пересчитал деньги: оставалось еще девяносто шесть батов. Долго не раздумывая, он забежал к одному приятелю и выпросил в долг четыре бата. С сотней батов в кармане Синг тут же направился в мастерскую господина Хуата, где чинились и продавались часы разных марок. Там он попросил обменять ему деньги и снова стал обладателем стобатовой бумажки. На сей раз это была новенькая ассигнация, ярко-красная и хрустящая, будто ее только что впервые взяли из банка.
В полдень Синг опять явился в лавку китайца и заказал холодного молока и рисовой лапши. Быстро уничтожив и то и другое, он посидел еще немного и поднялся. Отыскав Сун, он подал ей, как и утром, красную ассигнацию в сто батов. Не дотрагиваясь до денег, Сун подняла глаза и в упор посмотрела на него.
— Да ведь утром я уже разменяла одну! Тут и мелочи не напасешься!
— Но у меня других нет, — сказал Синг с извиняющейся улыбкой.
— А те, что были с утра, уже кончились?
— Да, все истратил. Один мой дружок попал в беду. Вот и пришлось его выручить!
Со вздохом направилась Сун к прилавку, повернула ключ, достала деньги и отсчитала Сингу девяносто пять батов. Она провожала внимательным взглядом его высокую ладную фигуру, пока он не спеша выходил из лавки. Синие ковбойские брюки, пестрая шотландская рубашка, красивые волосы, надо лбом щеголеватый кок. Когда Синг скрылся из виду, она вернулась к работе — надо было обслуживать других клиентов…
Синг поспешил разыскать господина Клума (у того были обеспеченные родители, и он никогда не знал недостатка в деньгах). Кинув Клуму девяносто пять батов, Синг крикнул:
— Одолжи пять батов, старый грешник! Забирай эти и давай мне «красненькую»!
— Ну, как твое дело? Сдвинулось? — спросил Клум.
— Только еще начинается! — ответил Синг.
— Смотри, если проиграешь господину Киату, то уж пощады не жди, этот паук плетет свои сети умело!
— Можно проиграть, но можно и выиграть, — усмехнулся Синг. — Просажу свою земельку — пожалуйста, забирай… Но такие, как я, легко не сдаются!
— Ну, в общем, держи ухо востро, — предупредил его Клум.
Так или иначе Госпожа Красная Ассигнация — на этот раз отнюдь не новая, но и не слишком затасканная — возвратилась в руки Синга. Он с удовлетворением помял ее в пальцах и спрятал в бумажник.
Когда наступили сумерки, Синг в третий раз пришел в лавку Нгиапа — выпить охлажденного черного кофе с бисквитом. Покончив с едой, он как ни в чем не бывало протянул хозяйке стобатовую ассигнацию.
— Неужто и на сей раз нет помельче? Да где же это видано? Две «красных» разменяла, а теперь и третья тут как тут! И все в один день!
Слушая эту тираду, Синг виновато улыбался. А Сун, сердито подбоченившись, приступила к нему с расспросами.
— Небось выиграл в кости?
— Да что ты, и в руки их не беру! Скорее дам себя заживо сожрать, чем сяду играть в кости!
— Так куда же ты подевал все деньги?
Синг молчал. Он выдержал паузу, пока Сун не проговорила наконец:
— Оставь эту бумажку у себя. Завтра утром придешь — тогда и рассчитаемся…
— А с чем же я пойду в город?! — воскликнул он. — Ведь завтра там ярмарка… Полно всяких развлечений — и кино покажут, и шуты будут выступать, и пьесу в балагане посмотреть можно… Знай не жалей монет! Ну, а если проголодаешься по дороге — надо купить чего-нибудь поесть. На все деньги нужны… А уж менять-то ассигнацию там никто не станет!
Сун тяжело вздохнула. Ей вдруг представилась ее собственная жизнь — однообразная и скучная. Она медленно подошла к стойке, достала деньги и протянула ему сотню батов, даже не высчитав за кофе и бисквит.
— А ты забыла, Сун, что я у тебя ел и пил?
— Ничего, забирай свою сотню! Наш банк подрядился менять тебе «красненькие» — трать на здоровье!
— А тебе-то самой разве не хочется пойти в город поразвлечься? — вдруг спросил Синг.
Сун опустила голову и вздохнула. Вопрос причинил ей боль. Она повернулась и посмотрела на мужа: Нгиап, деловито отжав тряпку, принялся обтирать стойку, зеркало и все, что, по его мнению, пора было мыть. Ни до кого на свете ему не было дела, и на жену-то он обращал внимание только в постели…
— Я не могу пойти. Хотя и очень тянет. Каждому хочется хоть немного радости. Но идти в город мне нельзя.
— Ну, тогда и я не пойду! — решительно заявил Синг.
— Это почему же?
— Желание пропало. Подумал о тебе и расстроился… Мне тебя очень жаль, Сун (- пожалел волк кобылу. – germiones_muzh.). Теперь уж мне не до развлечений… Но если бы тебе удалось как-нибудь вырваться, я бы обязательно пошел с тобой!
— На это и рассчитывать нечего. Разве ты не знаешь, что он ни за что меня не отпустит!
— Ну, здесь-то можно кое-что придумать… Слушай, Сун, ведь у тебя есть отец с матерью! Смекнула? Скажи ему, что ты, дескать, собираешься навестить родителей, как это принято у китайцев. Обычай, мол, велит… А я подговорю дружков, пусть скажут, что они — твои односельчане. Ему доложат: так, дескать, и так, дома у Сун неблагополучно. Ну, ты и отпросишься у него дня на три — сходить в родную деревню! А там уж мы с тобою зря времени терять не станем! Махнем в город, да и все тут. И уж гульнем славно! Ловко я придумал, Сун? О деньгах не беспокойся — все расходы беру на себя!
— Эх ты, сразу про деньги! Деньги — это пустяки! Я ведь и сама кое-что подкопила.
— Ну как, Сун, согласна?
— Если выйдет что — я передам тебе…
Довольный успехом, Синг выскочил из лавки и помчался искать, где можно было бы обменять деньги на ассигнацию в сто батов: завтра он собирался продолжить свою игру. Ему пришлось изрядно побегать, не у каждого ведь найдешь «красненькую»! Пока он хлопотал, совсем стемнело. Возвратившись домой, Синг сразу же лег в постель и сном праведника проспал всю ночь.
Утром, когда начало светать, его разбудили птицы. Музыка, доносившаяся с ближних деревьев, отозвалась в его сердце, и в нем зазвучала радостная песня. Синг вскочил, натянул модный костюм из Бангкока и отправился в лавку Нгиапа. Все было как накануне.
— Кофе и пачку «Золотой чешуи»!
А потом он подал Сун красную ассигнацию. Сун не взяла.
— Куда же ты подевал сотню, что я разменяла тебе вчера вечером?
— Сейчас уже не помню. Выпил немного. Забыл, на что и потратил.
— Значит, и ты пьешь?! — пробормотала Сун.
— Да я был словно не в себе, вот и напился… Уже несколько месяцев не нахожу себе места, совсем одурел…
— Да что случилось-то? — тихо спросила Сун.
— Влюбился… В чужую жену… Сама знаешь, хорошо это или плохо!
Сун вздохнула и подошла к нему поближе.
— Вчера ночью я говорила с ним. Просила отпустить меня домой на три дня. Нгиап сказал, что пустит завтра с утра. Ты возьмешь меня в город? Мне так хочется на ярмарку. — Выговорить все это стоило Сун большого усилия. — Сперва он не хотел меня отпускать. Пришлось его долго упрашивать. Сказал: если через три дня не вернусь, сам пойдет за мною. Закроет лавку и пойдет…
— А сегодня ты не сможешь пойти? — встрепенулся Синг.
— Да не торопись так, куда спешить?
Он сунул ей в руку кредитку. Сун разменяла и вернула ему всю сотню. Сердце у нее сжалось (- думаешь, дура, это твой счастливый билет? - germiones_muzh.), когда она глядела ему вслед.
Днем Синг наведался опять, и вновь в его руках была красная ассигнация. Придя ужинать, он разменял еще одну. Синг всегда был азартным игроком. И теперь игра полностью захватила его. Он видел перед собой только крупную ставку. Все остальное уже не имело значения. Время тянулось для игрока медленно, он едва дождался утра.
И вот наконец он ведет Сун в город, где, кстати сказать, нет никакой ярмарки. Он приводит ее в маленькую гостиницу около базара. Они поднимаются по лестнице. Синг открывает дверь номера и, легонько втолкнув внутрь свою спутницу, опускает щеколду.
Синг выхватывает из-за пояса маленький кинжал (- скорее нож. Но тайские ножи разнообразны и вполнебоевые. – germiones_muzh.) и крепко сжимает запястье Сун.
— В этой жизни нам с тобою не будет счастья. Лучше уж умрем вместе!
— Что ты, что ты, зачем? — в ужасе кричит Сун.
— Мы умрем вместе, моя любимая, моя Сун… И ты не будешь никогда принадлежать другому…
Сун бросается к нему, обнимает за шею, хочет вырвать из его руки кинжал.
— Не надо думать о смерти, — голос ее дрожит, — я тоже люблю тебя. Не любила бы — так не пошла бы с тобой сюда.
— Когда же ты полюбила меня, Сун? — спрашивает он, стараясь скрыть свое торжество.
— Полюбила сразу, как увидела… Когда ты дал мне в первый раз «красненькую», помнишь?
Теперь уже Сун ничего не стоит отнять у него кинжал. Рука Синга легко разжимается. Все еще дрожа от страха, она подходит к окну и бросает кинжал на пол…
Все горести позади. Ярким пламенем вспыхивает страсть, закипает любовный напиток, исцеляющий сердца; горит огонь любви, но не обжигает, а лишь обволакивает влюбленных сладостной истомой. Они уже забыли обо всем на свете. Время остановилось…
Наутро четвертого дня Синга, как всегда, разбудили птицы. Не торопясь, он встал с постели, свернул москитную сетку, задернул полог, умылся и прополоскал рот, потом занялся своим туалетом. Спешить не хотелось. Посвистывая, он надел старый костюм и медленно направился в лавку Нгиапа.
Синг старался не смотреть в сторону Сун. Не взглянула на него и Сун. Горечь незаслуженной обиды жгла ее. Она ведь предлагала ему бежать, а он отказался…
У завсегдатаев лавки были довольные лица, их глазки маслено поблескивали. Только господин заместитель с Мунитом да учитель Санга сконфуженно улыбались, им явно было не по себе.
— Ну, Синг, а ты, оказывается, ловкач! — с трудом выдавил из себя Киат. Порывшись в кармане, он достал пачку кредиток и велел своим компаньонам сделать то же самое.
Все это не могло укрыться от глаз Сун. Теперь она поняла, зачем Синг потащил ее в город, зачем устроил всю эту игру. Боже, как стыдно! И как она его ненавидит!
Сун стояла и смотрела, как он пересчитывает деньги — пятнадцать «красненьких»! Запихивает всю пачку в карман.
— Ну, а как же «Мэконг», господа? — напомнил Синг, хитро усмехаясь. — Хоть на бутылочку да рассчитываю!
Сун резко оттолкнула стоявший рядом стул и, не выдержав, начала швырять все, что попадалось ей под руку. Страшный грохот не мог заглушить злорадного смеха, который раздавался в ее ушах… «Какой подлец! Я-то, дура, всему поверила! Думала, что это любовь! А он держал пари, мерзавец…»
Обессилев, Сун принялась машинально вытирать стаканы, стоявшие на прилавке. Ее руки привычно брали стакан за стаканом, протирали полотенцем и ставили на прежнее место. В душе было пусто. А глаза смотрели куда-то вдаль, где сходятся земля и небо…
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments