germiones_muzh (germiones_muzh) wrote,
germiones_muzh
germiones_muzh

ПОД МАСКОЙ АРАБА (начало 1920-х). VII серия

ИЗ ГИОФА В МОСУЛ
наместник проводил меня до ворот и там препоручил защите Аллаха, неустанно прибавляя пожелания долгой жизни. Я чуть не задохся от поцелуев моего нового друга, — так от них разило мускусом. Мой почетный эскорт на протяжении всей впадины, в которой был расположен оазис, составили один из участников разу (- недавнего набега. – germiones_muzh.), вместе со своим сынишкой восседавший на верблюде, и солдат-бедуин. Я был рад малочисленности провожающих. Каждый из провожатых по несколько минут держал свою руку в моей, обхватывал затем мой большой палец и держал его так до тех пор, пока я его не выдергивал: так обычно прощаются бедуины. Возгласы прощальных приветов еще долго неслись мне вслед.
Все выше поднимались мы по каменистому плоскогорью. Бодрым шагом продвигаясь вперед, мы добрались до горной цепи с любопытными очертаниями: одна скала напоминала двугорбого верблюда, другая — гигантский гриб; огромные гигантские глыбы и горные пики создавали впечатление какой-то фантастической крепости, с зубцами и бойницами. Около полудня нашему взору представились огромные каменные глыбы, на которых, быть может, тысячи полторы лет тому назад, неумелой, точно детской рукой были нарисованы и высечены по контурам фигуры страусов, горных козлов, гиен и зайцев. У многих фигур в центре было выдолблено углубление: еще до возникновения ислама в пустыне было запрещено изображать живые существа, и знак этот являлся доказательством, что дело идет о мертвых животных. На одной скале я заметил высеченные старинные надписи; знаки, состоявшие из кривых и прямых линий, крестиков, углов, крючков, овалов, полукругов, по всей вероятности, были сделаны еще пастухами, около 17 столетий тому назад отмечавших здесь места своих пастбищ. Начертания имели сходство с теми, которые я нашел среди базальтовых скал Сирийской пустыни. Пускаться в дальнейшие розыски я не мог. Мне удалось лишь, отделившись от каравана, заснять надписи и впоследствии перевести их. Одна из них гласила: «Да будет поражен слепотой тот, кто сотрет эти письмена».
Вскоре мы пробрались сквозь скалистые нагромождения и вновь очутились среди волнистых холмов. Незадолго до захода солнца на нашем пути попался лагерь бедуинов-Анесах, которые производили весьма тягостное впечатление. Медленно пробирались мы меж лохматыми палатками. Возле одной палатки бедуины доили возвратившихся с пастбища овец, около следующей женщины приготовляли масло. У большинства палаток рядом с овцами стоял осел. Верблюдов было мало. На полотняных крышах были разложены для просушки трава и куски овечьего сыра. Я остановился и заглянул в шатер. Хозяин сейчас же стал приглашать меня войти, а жена принесла прямоугольную деревянную миску с овечьим молоком и протянула ее мне. Немного отпив, я пошарил в кармане и сунул ей горсть табака. Она ушла, видимо, очень довольная, поддерживая ниспадавший с головы платок, закрывавший на две трети ее лицо.
Хотя палатка и выглядела довольно убого, но, после полученного приглашения, нам уже неудобно было искать пристанища в другом месте. Верблюды наши опустились на колени. Одного погонщика мы отрядили сторожить караван, а сами вошли в шатер, куда получили приглашение. Здесь мы присели на корточки и закурили трубки.
— Откуда вы берете воду для стад? — спросил я бедуинку. Та посмотрела на меня с удивлением:
— Наши козы и овцы вовсе не нуждаются в пойле.
Об этом я слыхал и раньше, однако невероятность подобного утверждения была слишком велика, и мне захотелось проверить его на деле. Я взял деревянную лоханку, наполнил ее водой и по очереди стал подносить ее к самым мордам животных. Они заглядывали внутрь, но не пили. Очевидно, им действительно хватало той скудной влаги, которая содержится в чертополохе и сухих травах. Для меня это было лучшим доказательством того, насколько жизненные привычки и их удовлетворение подчинены общим законам наследственности и борьбы за существование.
О том строгом затворничестве женщины, какое мы наблюдали в оазисе, у этих вольных обитателей пустыни не могло быть и речи. Хотя она, по стародавнему обычаю, и не имела доступа в мужскую половину шатра, но сплошь и рядом к голосу ее прислушиваются при обсуждении самых важных вопросов. На долю этих женщин в пустыне приходится львиная доля всей домашней работы. Подобно оседлым женщинам оазисов, бедуинка кочевий носит просторный, похожий на рубашку балахон, окрашенный в черный или индиговый цвет. Балахон поддерживается кушаком, несколько раз обернутым вокруг талии. Для защиты от холода женщины прибегают также к мужским плащам. Щеголяют они также по большей части босиком, и лишь изредка на ногах у них можно видеть красные неуклюжие мужские сапоги с тупым носком; голову обвязывают платком, довольно тонким, часто сильно грязным и засаленным; при встрече с чужими мужчинами его опускают на лицо. Применение этого платка универсально: им мать перевязывает рану у своего ребенка, в него же закутывается любимец семьи — ягненок или козленок, которого промочил дождь; носовых платков в обиходе не имеется, даже у зажиточных, и потому слезы смахиваются кончиками пальцев, которые потом обтираются о тот же платок. Жены даже самых последних бедняков, подобно зажиточным женщинам из оазиса, носят на руках и на ногах круглые гладкие браслеты из голубого и зеленого стекла. Более знатные носят различные серебряные украшения, какую-нибудь коралловую или стеклянную брошь или просто пуговицу покрасивее, которая продевается в отверстие в носу. У большинства женщин, которых мне довелось видеть, подбородок, губы и лоб были татуированы: еще в возрасте 6 или 7 лет им делают уколы иглой и втирают в кожу смесь из пороха и индиго. Девочки 12 лет считаются уже вполне развившимися и выдаются замуж. Отцу невесты жених вносит калым, обычно состоящий из нескольких верблюдов. В 13 лет девочка уже становится матерью, а в 18 выглядит совсем старухой. Тяжелая борьба за существование, недостаточное питание, разнообразные лишения кочевой жизни и, вдобавок, продолжительное кормление детей грудью в течение 2 или 3 лет — все это способствует преждевременному увяданию женщины.
Вскоре подали овечье молоко в нескольких деревянных мисках. У меня невольно мелькнула мысль, что это делается с целью умерить аппетит гостей при предстоящем угощении. Тотчас же были заколоты два больших барана; обычный расчет таков, что на 5 человек обедающих бедуинов должно приходиться одно животное средней величины. Каждую тушу разрубили на шесть кусков и принялись варить мясо в больших плоских медных котлах. Прошло не менее трех часов, пока наконец мы не смогли усесться вокруг долгожданных подносов с рисом и бараньим мясом. Быстро были засучены рукава рубашек, и гости, омыв правые руки, столпились вокруг лакомых блюд. Меня смущало незначительное количество мяса, пришедшееся на долю женщин и детей, но я утешал себя тем, что они воспользовались головой, ногами и внутренностями. На расставанье я подарил хозяйке украдкой свой кисет с табаком.
На следующее утро мы медленно тронулись в дальнейший путь. Так прошло четыре дня. На пятый день пути невыносимая жажда стала терзать меня с раннего утра. Вода, запасенная ранее, в колодце Эль-Ходч, была очень плоха, и я не решался ее пить, а другой мех начал протекать и там оставалось лишь немного влаги. Я то и дело смачивал руку и проводил ею по запекшимся губам. Но пока все это еще было терпимо. Около 8 часов утра вдали развернулся великолепный мираж. Широкие водные глади, острова, группы пальм, зеленеющие поля — все это казалось таким подлинным, что измученному жаждой человеку легко обмануться и свернуть с дороги навстречу обманчивому призраку. Зрелище продолжалось около получаса; потом, когда все слои воздуха равномерно нагрелись, мираж исчез так же внезапно, как и появился.
Начались страдные дни. Жара становилась все сильнее, изнурение возрастало. Лишь изредка и понемногу я отпивал от меха с испорченной водой, но это лишь усугубляло жажду. Спутники мои пили ту же воду без всяких предосторожностей и не ощущали никаких недомоганий. Следующий колодезь, до которого мы добрались, оказался до краев забросанным камнями и песком. Теперь нужно было уже дрожать над каждой каплей воды. К тому же верблюды не имели зеленого корма, и потому, во избежание несчастья, их пришлось напоить на четвертый день.
На шестой день всем нам пришлось туго. С большим трудом удалось добыть из осклизлых мехов малую толику воды, нужную для приготовления риса и кофе. Однако никто не жаловался, и это придавало мне бодрости. Молчал и я. Небо и язык пересохли так, что казались какими-то инородными телами, засевшими во рту. Животные не могли ничего есть от жажды. Оставшиеся несколько сочных фиников я пожертвовал своей «Любимице», которая держала себя молодчиной. Сам я, чтобы заснуть, лизал мокрые мехи.
Была еще глубокая ночь, когда начальник каравана подал знак к выступлению. Я так обессилел, что не мог даже поднять седло на верблюда. Мой сосед помог затянуть мне пояс и прикрепить сумку. Наконец, мне удалось усесться. Истощенное животное встало, однако, на ноги, повинуясь одному только понуканию, других пришлось подгонять палками. Медленно, делая едва каких-нибудь 6000 шагов в час, продвигался до конца изнуренный караван, помышляя только о том, как бы скорее добраться до воды. Еще до восхода солнца я соскочил с верблюда и пошел рядом с ним. Некоторые спутники последовали моему примеру, но упадок сил был гак велик, что больше получаса никто не мог пройти пешком. Прошло еще два часа. Люди, окутанные облаком мелкой пыли, с трудом выдавливали из глотки ободряющие понукания верблюдам, дубинки беспрестанно свистали по спинам измученных животных. Клубы пыли налипали у меня на губах, забивали ноздри. Но что это виднеется вдали, на расстоянии выстрела из ружья? Как будто верблюды, шлепающие по воде? Ничего подобного. Это обманчивые образы миража… Вскоре падает одно животное, за ним другое. Да будет воля Аллаха! Груз раскладывается по другим животным, хотя они и без того изнемогают под бременем своих вьюков. Ну, что же? И их тоже бросят на произвол судьбы… Спасайся, кто может!.. Важно помнить, что каждый шаг приближает нас к долгожданному источнику.
Вот рухнуло наземь еще одно рослое животное. Охваченный отчаянием бедуин со слезами бросается к нему, ласкает, зовет его по имени, желая подбодрить. Вокруг столпились другие погонщики и смотрели на эту тяжелую сцену, опираясь на копья и ружья. Но время не терпит, — надо торопиться. И это животное пришлось бросать. Я видел, как жалобно оно глядело нам вслед, делая тщетные попытки подняться… Дешевле купить трех новых верблюдов, чем поставить на ноги загнанного — говорят бедуины.
Прошел еще час. Я качался в седле, как пьяный. Вдруг крик впереди вывел меня из оцепенения. Я, еще не знал, в чем дело, но чувствовал, что моя «Любимица» прибавила шагу. Вот верблюды сгрудились все в кучу, с ревом вытягивая шеи. Вода!!! То был ручеек, но столь ничтожный, что потребовалось много времени на то, чтобы все 200 животных нашего каравана утолили свою жажду. Я прополз под туловище «Любимицы», улегся на животе между ее передних ног и стал пить. Не спеша, мы отправились дальше. Равнина чуть заметно понижалась к востоку. Мы спускались к Евфрату. Постепенно растительность становилась все богаче. Пустыня граничила здесь с плодородной страной.
Наконец, мы достигли реки. Животные вошли в воду довольно неохотно. Они никогда не купаются как следует и, вообще, боятся воды. Сбившись в груду, животные спотыкались и мешали друг другу, то и дело рискуя поскользнуться и попасть под лодки, спешившие им на помощь. Я выбрался одним из первых. С большим трудом удалось мне раздобыть несколько пригоршней муки для «Любимицы» и подкрепиться самому. Ночь я решил провести в Хите. Поздно вечером я успел как следует выкупаться в реке, затем притащил своей верблюдице связку свежей травы и завалился спать в грязной харчевне.
На следующий день, на восходе солнца, я выехал один и двинулся на север по дороге, для меня уже вполне ясной. К вечеру уже более трети всего пути было пройдено, и я остался на ночлег возле скудных порослей кустарника. В этой местности водилось много змей, а потому я сначала тщательно обшарил все вокруг, а потом залег спать, подкрепившись хлебом, овечьим сыром и финиками.
На третий день я уже пробирался по пыльным, вонючим улицам Мосула. Я решил остановиться в самой лучшей гостинице города. Въехав на просторный двор, я, совершенно разбитый от усталости, с трудом слез с седла. Подошедший слуга забрал мои вьюки, и я поплелся за ним в номер «отеля», который оказался довольно грязной и почти пустой комнатой. Набросив овечью шкуру на железные перекладины лишенной матраца кровати, я бросился на нее сам и пролежал так до захода солнца. Потом с помощью слуги я основательно вымылся во дворе гостиницы, оделся и, задав корму «Любимице», снова завалился спать…

ЭРНСТ КЛИППЕЛЬ (1872–1953)
Tags: свой среди чужих
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments