germiones_muzh (germiones_muzh) wrote,
germiones_muzh
germiones_muzh

Categories:

ПОД МАСКОЙ АРАБА (начало 1920-х). VI серия

…когда наконец забрезжил дневной свет, я спросил, где же люди из оазиса Гиоф.
— Там дальше, — был ответ.
Кто-то из бедуинов показал мне концом копья за дюны и тогда только заметил я наше красно-зеленое знамя.
Теперь мы определенно держали путь на восток. Было тихо, только монотонные крики всадников — «Хаик! Хаик!» нарушали эту тишину. Прикрывшись ладонью от солнца, осматривали арабы пустыню, отыскивая, не едет ли где «глаз». Так называются здесь лазутчики: они должны принести точные сведения о расположении неприятельского лагеря. Однако кругом не видно было ни души. Тщетно я пытался обозреть наш караван на всем его протяжении. Подобно огромной лавине, безостановочно катилась вся эта масса по раскаленным пескам. Уже не извилистой лентой, а кто как попало, храня полное безмолвие, продвигались эти вереницы грабителей. На некоторых верблюдах сидели по два бедуина с оседланными лошадьми в поводу. Ритмично колыхались пучки белых страусовых перьев, собранных венчиками под блестящими, кинжаловидными остриями копий. Эти величавые разбойники важно восседали на своих благородных бегунах. Цвет их кожи напоминал темную бронзу, а косматые волосы выбивались повсюду из-под краев коффиджи. Многие приподняли свои покрывала, так что были видны косички спереди. Я резко выделялся среди всей этой компании более светлым цветом кожи, бритым черепом и ногами: все обличало во мне городского жителя.
Огромная ящерица, взбежавшая на край утеса, была немедленно подхвачена копьем одного из бедуинов и вмиг очутилась в его сумке. Я почти гордился тем, что снова, несмотря на все мучения, мне удалось перетерпеть жажду до полудня, тогда как всякий новичок в пустыне каждые полтора часа нуждается в воде. Однако, полное изнеможение от адской жары все больше расслабляло меня; мне трудно было шевельнуть пальцем, и я едва держался в седле. День казался бесконечным. Уже потухли кроваво-красные тоны окружающего ландшафта, уже надвинулась темнота, а никаких приготовлений к ночлегу не делалось. Но вот, достигнув ложбины, вожак колонны дал знак остановиться. С лихорадочной поспешностью вытащили кожаные черпаки, налили в них воды из мехов, напоили лошадей и задали им корма, а моя «Любимица» получила порцию муки и фиников. Я же, прикорнув у ее огромного туловища, заснул, как убитый.
Какой-то сострадательный человек пинком ноги соизволил разбудить меня, давая тем знать, что пора ужинать. Наскоро постарался я запихать в себя возможно больше риса с тем, чтобы, не теряя времени, снова завалиться спать. На мою долю выпало около 4-х часов глубокого сна, тогда как отдых моих спутников ограничился всего лишь тремя часами.
«Гехайна разбили свой лагерь в двух днях езды отсюда», — услышал я на следующее утро. Узнав, что враг так близко, все пришли в радостное возбуждение. Бедных животных неустанно погоняли окриками и ударами. Утомление мое все возрастало. Я уже не мог бороться с жаждой и, еще не дождавшись полудня, развязал свои мехи. К счастью, я вспомнил о кусочке гуммиарабика (жевательной смолы. – germiones_muzh.), спрятанном на дне моей сумки. Жевание его несколько облегчило мучительную жажду. Вследствие жары меня все более и более одолевала непобедимая сонливость. За время нашего сегодняшнего перехода мы встретили на дороге целых 7 верблюжьих трупов с еще неповрежденной шкурой; дикие звери выели у них внутренности, и туши распространяли зловоние далеко вокруг. Так шли мы без остановок до полуночи, желая поскорее добраться до цели.
Но вот наступил и знаменательный день. Под действием пылающих лучей солнца количество запасенной воды сокращалось ежеминутно, меха больше не закрывались, и нужно было дрожать над каждой каплей этой тепловатой коричневой бурды. Время от времени шарил я рукой по скользкой шкуре и смачивал себе лицо. Глаза мои были воспалены и болели, несмотря на цинковую примочку, которую я прикладывал довольно часто. Жажда была настолько сильна, что совершенно заглушала чувство голода. Целые часы я ехал в каком-то забытье, очень близком к полуобморочному состоянию. У меня пропал интерес ко всему окружающему.
Лишь с наступлением сумерек, когда повеяло легкой прохладой, я вздохнул с облегчением. А люди все шли вперед. Через два часа после захода солнца авангард каравана достиг продолговатой впадины, шедшей вдоль гребня плоской дюны. Покуда шел спор, надо ли здесь устроить привал или нет, один из бедуинов, приложив руку к уху, концом копья указал куда-то на юг. Мы услышали смутный шум, похожий на конский храп. Он становился все громче и громче.
Теперь уже можно было разобрать приближающиеся голоса. Прямо на нас мчались во всю прыть два всадника. Доскакав до нас, лошади упали от изнеможения на землю. Это были лазутчики эмира; они загнали своих лошадей в тщетных поисках нас и только случайно наткнулись на нашу колонну. Едва переводя дыхание, сообщили они свои новости: Гехайна расположились в 4 часах к югу отсюда.
Шатры их протянулись на расстоянии двух часов езды. Весь провиант у них вышел. Нужно полагать, что завтра племя снимается с места.
— Благодарение Аллаху! — послышались радостные крики вокруг. — Аллах предает собачьих детей в наши руки, теперь они уж не уйдут от нас!..
— Настанет когда-нибудь и ваш черед! — пронеслось у меня в мозгу.
Смертельно уставшие лазутчики перебросили свои трубки товарищам, и те, набив их, зажгли.
— Воды, ради всего святого — воды! — взмолился один из прибывших. Кто-то принес мех и приложил его к губам лазутчика. Затем вновь прибывшим были вручены трубки.
Я высыпал весь остаток муки своей «Любимице» и прикорнул у нее на шее. Проснулся я от удара камнем, которым кто-то бросил в меня.
— Иди, египтянин, подкрепись! — прокричал один из людей моего отряда, сидевший у костра. Наскоро проглотив несколько комков промасленного риса, я снова заснул: этот отдых был самым кратким за все время моей поездки.
Встал я одним из первых, наскоро оседлал верблюда, привязал сумку и мехи и затянул кушак. Был час пополуночи. Лишь только авангард пришел в движение, я присоединился к третьему отделению. Лазутчики ехали на лошадях немного впереди. Все огромное воинство двигалось в полном порядке. На всякий случай, бедуины вели с собой на поводу оседланных лошадей. До вражеского лагеря оставалось еще приблизительно около двух часов езды. Трудно было предположить, что Гехайна двинутся в путь до восхода солнца. В окутывающей нас непроглядной тьме мы постепенно ускоряли шаг. А вокруг царило все то же безмолвие великой пустыни. Но вот на востоке забрезжило слабое сияние зарождающегося дня. Я скинул свой плащ и огляделся. Черных вражеских шатров еще не было видно. Все хранили молчание, напряженно вглядываясь вперед. Где-то далеко прозвучал сигнальный рожок. По знаку нашего начальника, мы ударили пятками в бока несчастных, и без того измученных животных. Словно по команде, засвистали палки и дубинки по спинам наших бегунов. Вихрем промчались мы тысячи две шагов по пригоркам. Цель, очевидно, была теперь уже близка, хотя я все еще ничего не видел. Вдруг мы снова замедлили ход. — Головные должны задержаться здесь! — шепнул мне скакавший рядом. Справа и слева показались темные массы всадников. Они стремительно мчались вперед. Я понял, что нам надлежало охватить вражеский лагерь широким кольцом. Не успел я оглянуться, как все нападающие перешли в рысь, потом, все ускоряя бег, в галоп. Передние ряды переводили свои копья в наклонное положение. Я также инстинктивно выхватил саблю, хотя и не видел, кого и что, собственно, следует рубить. Все гуще и гуще становились окутывающие нас облака пыли. Вот сквозь ее завесу замелькали черные очертания шатров. Мы налетели на них, как смерч, и, сохраняя полное безмолвие, ворвались в лагерь. Никто не отдавал никаких приказаний. В голове была одна забота: что делать сейчас, в ближайшие минуты. Ударом сабли я перерубил одну из веревок, привязанных к колышкам, на которых держался шатер. Одна веревка, другая… (- мумуарист неплохо владеет саблей: веревки, как они ни натянуты, должны пружинить. – germiones_muzh.) Шатер рушится. Нельзя передать словами воцарившуюся суматоху: крики людей, рев животных, падающие палатки — все спуталось и перемешалось. Застигнутые врасплох люди с диким криком схватились за оружие, чтобы оказать нам сопротивление. Другие бежали к своим неоседланным верблюдам, таща с собой, что попало, в надежде как-нибудь улизнуть. Из падающих шатров с криком выбегали перепуганные женщины с голыми ребятишками на руках. Дети в ужасе прижимались к матерям, бившим себя в грудь от отчаяния. Через полупотухший костер мчатся обезумевшие козы и овцы; злобно лая, прыгают собаки, пытаясь нас укусить (- вот их и руби! Кровь на оружии уже будет. – germiones_muzh.). Неприятель разбегается по всем направлениям. Наши всадники, с копьями наперевес, уже мчатся в погоню за беглецами, чтобы отбить захваченное беглецами добро. Все теснее становится кольцо, охватывающее вражеский лагерь. Вот старик-бедуин, дрожа от ярости, направляется ко мне, держа копье наперевес. Я вижу, как он начинает вращать древко своего оружия, и знаю, что он целит в меня. Я в свою очередь настораживаюсь и хватаюсь за рукоятку своей кривой сабли. Копье противника угодило бы мне прямо в лоб, но я успел вовремя предупредить удар и раздробил древко копья лезвием своей тяжелой сабли. Однако противник не унимается и пытается повторить удар обломком, уцелевшим в его руках. Острие почти касается моего подбородка, но в этот момент ударом сабли я расщепляю бамбуковый ствол немного пониже кинжаловидного наконечника. Только теперь он сдается: шатаясь, он направляется к палатке и прижимается лбом к какому-то столбу. Тем временем мои сотоварищи работают, рассыпавшись между шатрами. Какая-то женщина с ребенком на руках попадается мне навстречу с жалобными причитаниями. Я прошу у ней воды, она бежит в шатер и возвращается с небольшим мехом овечьего молока, который и протягивает мне.
На другом краю лагеря трещат выстрелы. Как потом оказалось, это стреляли наши, преследуя беглецов. Небольшой кучке удалось спастись на верблюдах и угнать с собой сотни коз и овец. Но это был пустяк по сравнению с той массой пленных, скота и припасов, которые были захвачены. У побежденных отбирается оружие, со многих снимается все до последней нитки. Несчастным не оставляют решительно ничего. Срывают полотнища палаток и войлоки, тут же их складывают и навьючивают на специального верблюда. Дрянной плащ, дырявый котелок, колышек от палатки, даже кусок веревки — все считается достойным внимания и забирается, как добыча.
Уже рассвело, и взошедшее солнце осветило бесформенные остатки лагеря, который еще так недавно со своими сотнями войлочных шатров похож был на дремлющий город. Я откинул немного свою коффиджи, отер пот рукавом рубашки и тут только заметил, что я ранен. Сквозь кисею я нащупал две небольших ранки на лбу и на подбородке.
Разгромленные, потерявшие все, обреченные на беспощадный голод, бродят вокруг, бормоча проклятия, и смотрят, как наши перерезают горло их козам и овцам. Не менее 400 штук мелкого скота зарубается саблями. Вскоре разводят огонь, наполняют котлы водой из мехов врага и бросают туда еще теплые куски мяса. (- заметьте! Победители совсем не берут пленных, что конечно, делали бы в средние века, и даже в начале XIX столетия… - Рабство уже неактуально в условиях контроля европейских стран? – germiones_muzh.)
Моя «Любимица» слишком устала, чтобы есть. Она улеглась на песок, вытянув шею, и мне с трудом удалось засунуть ей в рот несколько фиников. Сам я, весь разбитый от усталости, уселся тут же, покуривая трубочку, чтобы отогнать сон, в то время, как остальные все еще были заняты погрузкой добычи.
Мясо было съедено полусырым; заставил себя съесть пару кусков и я. Но вот зазвучал рожок и раздалась дробь барабанов — сигнал к обратному выступлению. С громкими песнями уходили победители, осыпая насмешками обездоленных, обобранных людей. Я чувствовал себя совершенно измученным и боялся, как бы не упасть с верблюда. С трудом удалось мне привязать себя веревкой к седлу. Мы шли не в строю, с единственным желанием убраться отсюда поскорее, и потому беспрестанно погоняли измученных животных. Там и сям я замечал людей в пропитанных кровью рубашках. Раны на лице и шее некоторые посыпали истолченным кофе и прикладывали к ним поверх листья. Другие, очевидно, побывавшие в серьезной перепалке, бессильно висели на руках товарищей или держались за передний выступ седла. Я отрывал куски перевязочного материала и передавал их пострадавшим. Сам я был рад-радешенек, что отделался всего двумя незначительными царапинами.
Один из соучастников по разбою, ехавший возле меня, достал тонкий, внутри вылуженный медный лист с низкими ободками. Потом он вынул из седельной сумки 2 пригоршни муки из награбленного запаса, прибавил немного соли и воды и замесил тесто. Потом, не слезая с седла, развел огонь, поддерживая его верблюжьим навозом, захваченным во вражеском лагере. Когда пламя достаточно разгорелось, он положил на сковороду круглую лепешку из теста. Но ему, по-видимому, не хотелось долго ждать: он схватил дымящиеся вонючие кусочки навоза и посыпал ими лепешку сверху. Минут через пять навоз был сдунут на землю, и лепешка была готова. Мне и моему товарищу справа перепало по куску лепешки.
— Да благословит тебя Аллах за твою доброту! — воскликнул я, принимая угощение. Отряхнув приставшие кусочки навоза, я запихал горячую снедь себе в рот.
Все с облегчением вздохнули, когда с заходом солнца сделали привал. Была выставлена сильная стража, дабы предупредить возможное внезапное нападение врагов, подстрекаемых жаждой мести и отчаянием. Мой сосед угостил «Любимицу» несколькими горстями муки, а я, попросив, чтобы меня не тревожили, завернулся в плащ, проглотил несколько кусков военной добычи — козьего сыра — и заснул крепким сном.
Ночь прошла спокойно. Шестичасовой сон вдохнул в меня новые силы. Жара и утомление были уже не столь тягостны, как накануне. Уходя с добычей, мы двигались с не меньшей быстротой, чем тогда, когда готовились к набега. Кругом только и было разговора, что о дележе награбленного. Каждый громко или про себя высчитывал, сколько приходится на его долю, в зависимости от его заслуг и положения. Я тоже занимался подсчетом, но немного иного рода: я высчитывал, сколько часов осталось до ближайшего ночлега. С тех пор, как мы покинули оазис, мне не приходилось мыться, щеки мои покрылись коркой грязи и запекшейся крови, борода напоминала пыльную щетку, поры тела были забиты пылью и песком; кроме того, сильная боль в глазах, неотвязная, мучительная жажда, скудное питание и с каждым днем растущее утомление — все это будило страстное желание дождаться скорее времени, когда наконец можно будет помыться и отдохнуть.
На четвертый день после набега, за несколько часов до захода солнца, нас встретили с громкими криками радости женщины из Гиофа. Они пели, плясали и без конца выражали свой восторг по поводу богатой добычи. Молодая бедуинка прыгнула ко мне в седло и стала расспрашивать о численности угнанных стад. Я удовлетворил ее любопытство, и она, видимо — в знак благодарности, приподняв мое коффиджи, стащила с меня сорочку и принялась счищать с нее паразитов. Мне тогда не пришло в голову, что взамен уничтоженных паразитов она могла снабдить меня новыми…
Наконец показались пальмы Гиофа, и с заходом солнца мы вступили в оазис. Ворота крепости были отворены, и моя «Любимца» протиснулась во двор. Бедняжка ничего не могла есть от утомления. Она положила голову на песок и закрыла глаза. Я сам еле держался на ногах, и, с невыразимым трудом взобравшись по глиняным ступенькам, в изнеможении свалился на постель. После обеда, стащив с себя залитую кровью рубашку, принявшую боевое крещение, я залег спать и проснулся только тогда, когда моя белая повязка вся почернела от мух. Вскоре начался в Гиофе раздел добычи. Я лег на край крыши и стал наблюдать суетливую возню во дворе. С удивительным спокойствием и, как мне показалось, с полным знанием дела, наместник умиротворял алчных претендентов, устанавливая для каждого заслуженную им долю добычи.
Теперь моей главной заботой было поскорее восстановить свои силы и силы «Любимицы», чтобы быть в состоянии продолжать путешествие, ибо самая трудная часть была еще впереди. Со времени моего первого приезда в Гиоф пока не прошло ни одного каравана, но каждый день нужно было ожидать такового в направлении на Евфрат. И действительно, через два дня один из таких караванов вступил в оазис. Для меня это было немного рано, но мне помог счастливый случай: запрещение наместника выступать дальше в поход ранее, чем через двое суток, ибо дорога на северо-восток считалась небезопасной от гехайна, которые, соединившись с дружественными им племенами, могли напасть на проходивший караван. Наместник выслал разведчиков, чтобы осмотреть путь, предстоящий каравану. Через четыре дня посланцы вернулись и сообщили, что племя гехайна с остатками своих верблюдов и овечьих стад направилось к юго-востоку. Следовательно, в настоящий момент дорога была безопасна, а так как нападения других племен вряд ли можно было ожидать, то было решено немедленно сниматься с места…

ЭРНСТ КЛИППЕЛЬ (1872–1953)
Tags: свой среди чужих
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments