germiones_muzh (germiones_muzh) wrote,
germiones_muzh
germiones_muzh

ПОД МАСКОЙ АРАБА (начало 1920-х). III серия

…снова забрезжил день, — то был пятый по счету с тех пор, как мы покинули Маан. Еще до захода солнца мы должны были достигнуть Кафа, одного из самых значительных оазисов на севере Аравии. Как ни вымотали мне душу всевозможные лишения, испытанные в пути, жар, пыль, скудная пища, недосыпание по ночам, — все как-то сразу забывалось при радостной мысли о близком конце и этого перехода. Уже со вчерашнего дня зуд в затылке стал сильно донимать меня; сегодня же зуд стал совершенно нестерпимым. Я не мог удержаться и то и дело с ожесточением скреб себе затылок. Ехавший сзади меня наездник, не говоря ни слова, решил мне помочь: он вскарабкался ко мне на седло, уселся позади и принялся за охоту… Потом, как ни в чем не бывало, он ловко соскользнул с моей «Любимицы».
Было уже за полдень, вдали показались горные массивы. Каменистая почва сменилась зыбучими песками. Местами песок сверкал белизной, нестерпимой для глаз. Потянулись солончаки. Тропа спустилась вниз, в широкую равнину, и перед нами открылась заманчивая картина оазиса с его темно-зелеными пальмами. Скорчившись в седле, я смочил руки и ноги тем коричневым месивом, которое оставалось в мехах для воды, потом натянул свои красные сапоги бедуинского фасона, с выступом впереди на самом верху, а из-за седла извлек парадный плащ из тонкой белой кашемировой шерсти с широкой полосой золотого шитья. Ни одна официальная встреча не могла обойтись без этого плаща. Голову я украсил бело-зеленой коффиджи и окалем, в изобилии украшенным серебреными нитями.
За час до заката солнца мы добрались наконец до оазиса. После тяжелого странствования по пустыне крайне приятно было почувствовать себя в новой обстановке. В зелени садов, тамарисков и пальм, отягощенных тяжелыми гроздьями фиников, прятались дома, похожие на огромные кубы из глины. Маленькие окошки в самом верху были похожи скорее на амбразуры. Вдоль плоских крыш шли балюстрады, самые замысловатые, какие только могла изобрести фантазия строителя. А вверху красовались гордые кроны пальм.
Верблюды, шедшие в голове каравана, были развьючены на отрытом месте вне селения, остальные вошли в оазис. Узкий проезд был так забит вьючными животными, что тому отделению, с которым следовал я, пришлось остановиться. Но у меня не было ровно никакого желания печься под жгучими лучами солнца в этой пыли. Я вытащил из своей кожаной сумки рекомендательное письмо, и, размахивая им, стал пробиваться вперед, объявляя во всеуслышание, что везу важное донесение шейху.
Наконец я очутился перед входом в жилище начальника всего оазиса. Передо мной высилась самая незатейливая квадратная башня. Я слез с верблюда, но ноги плохо держали меня: я качался из стороны в сторону, как пьяный, и, наверно, упал бы, если бы не держался за кисти, свисавшие с сумок седла. Я сделал попытку протащить за поводья свою «Любимицу» сквозь узкий и темный проход, но верблюд упирался. Понадобилась помощь одного из обитателей оазиса, который стал подбодрять животное ударами; только тогда, и то с большим трудом, удалось доставить наконец верблюда на двор.
Первому же прислужнику, попавшемуся мне навстречу, я вручил послание, с наказом тотчас же передать его господину; затем хлопнул в ладоши, в ответ на что появился второй прислужник. Он помог мне перетащить седло и вьюки в комнату для пребывания гостей (Диван).
«Любимица» вытянула шею во всю ее длину прямо по земле и зажмурила глаза. С жадностью съела она поднесенные ей несколько зеленых листьев. Обстановка помещения, громко именуемого Диваном, показалась мне довольно жалкой. Глаза мои, привыкшие к пылающему солнцу пустыни, вначале с трудом различали обстановку помещения, которое было совершенно лишено окон и освещалось только через маленькую дверь, ведущую на двор. В одном углу находился очаг, на котором лежали небольшие меха, сделанные из козьей шкуры. Подле стояла деревянная ступка с каменным пестиком. В щели грубо сделанных глинобитных стен было воткнуто несколько пальмовых веток. На них я нацепил свои ружье и плащ, а на глиняном полу, выложенном циновками, разостлал свои овечьи шкуры и водрузил на них седло и сумки.
Цирюльник наголо выбрил мне череп, снял щетину и подстриг бороду на манер того, как ее носят египетские бедуины.
— Да будет благословен твой приезд, о шейх! — возгласил он, покончив со своим делом.
— Да благословит тебя Аллах! — ответствовал я, всовывая в его мозолистую руку несколько медяков.
В одном из закоулков двора я вылил на себя целый козий мех свежей воды из цистерны, чтобы освежиться и отмыть песок и пыль, крепко забившиеся все поры моей кожи. Вернувшись в Диван, я доел последние оставшиеся у меня финики и, бросившись на овечью шкуру, тотчас же заснул.
Меня разбудил стук в дверь.
— Шейх ожидает тебя в приемной, — объявил прислужник.
— Сейчас иду! — крикнул я в ответ, зажег свечу, облекся снова в свой официальный костюм и опоясался саблей. С собой я захватил заготовленные подарки, а прислужник взял подмышку мое седло, и мы направились в кахавах — приемное помещение шейха.
Перед входом я снял свои широкие сапоги и, с громким «Салам алекум», босиком переступил через порог.
В комнате, куда я попал, было темно. Откуда-то из угла послышался ответный возглас: «У алекум салам у рамет Аллах у баракатух». («Да пребудешь и ты в мире, да заслужишь милосердие Аллаха и все его милости»). Едва я ступил несколько шагов вдоль циновки, как плечи мои обвили мускулистые руки; поцелуй — в одну щеку, поцелуй — в другую, и так несколько раз подряд. Как-то особенно резко прозвучал вопрос: «Тзеф инт»? («Как поживаешь?») Вслед за тем быстрым движением хозяин взял мою ладонь в свою, и повторяя несколько раз — «Тзеф инт?», провел внутрь покоя, где довольно резко пригнул меня к полу, заставляя сесть. Осмотревшись, я увидел, что нахожусь в средине группы мужчин, расположившихся в кружок на корточках. Прислужник подставил седло под мою правую руку в качестве подлокотника. Усевшись, я провел рукой по своему головному убору и пожелал присутствующим доброго вечера. «Бети бетак» («Мой дом — твой дом») ответил, обращаясь ко мне, домохозяин, с прежним оттенком какой-то резкости в голосе.
В небольшом углублении в глиняном полу слабо горели несколько пальмовых поленьев. При мерцающем свете этого костра я разглядел, что у всех присутствующих сабли сняты и лежат перед ними. Я последовал их примеру.
Я вручил подарки моего «отца», карманные часы с арабским циферблатом, купленные мною в Каире, блестящий новенький браунинг среднего калибра; на часах было выгравировано специальное посвящение, а к браунингу приложено 40 зарядов. Почтенный хозяин особенно обрадовался оружию, и оно тотчас же пошло по рукам, я же вынужден был объяснять, как с ним следует обращаться. Потом я вынул пакет с табаком и предложил собеседникам: я опасался, что гости начнут швырять мне на колени свои трубки, чтобы я, как вновь прибывший, набил их своим табаком, — обычай, заметим кстати, — привившийся в пустыне только в самое последнее время.
— Где ставит свои шатры твой род? — спросил один из собеседников помоложе, оборачиваясь ко мне.
— В восточных округах Египта, о младший брат мой, — отвечал я.
— Верно, так пишет мне твой отец, сын Гуссейна, — подтвердил шейх, окидывая меня взглядом. Это напомнило ему о моем рекомендательном письме. Он вытащил из левого рукава послание, развернул ею и принялся читать вслух торжественным тоном.
При чтении шейх часто останавливался и разбирал по складам то или иное слово. Наконец, он благополучно добрался до конца. Протяжное, общее «Ала-а-ах!» было ответом на выслушанное письмо. Каждый из присутствовавших приложил руку к своему головному убору и внимательно посмотрел на меня.
— Не слыхал я о таком роде! — прервал молчание один из сынов пустыни, обводя взором окружающих.
— О, брат мой, род, к которому я принадлежу, покинул Аравию очень давно, потом он многие годы кочевал по Алжиру и Марокко, перебрался затем на западные окраины северного Египта, а в начале XII ст. от бегства господа нашего Магомета, — да сохранит его Аллах! — мои сородичи перекочевали в восточные округа. Дед же мой Рашид вместе со всем родом разбил шатры между Алеппо и Евфратом, а потом он вернулся обратно в Египет. Сейчас нас насчитывается до 5400 человек, способных носить оружие. Всего же к нашему роду принадлежит больше 29 тыс. человек, включая женщин и детей.
Последние слова я произнес с известным оттенком гордости и с чувством достоинства, как подобало истому арабу, который знает себе цену.
Тем временем подоспел кофе. Хозяин собственноручно налил и протянул мне чашку. Я поблагодарил, прижав правую руку сначала к головному убору, а потом к груди.
— Да не иссякнет никогда в твоем доме кофе, о Абдаллах!
— Да продлит Аллах твою жизнь, о сын Гуссейна! — отвечал гостеприимный хозяин.
Снова появился прислужник. В правой руке он держал металлический сосуд с длинным носом и узким горлышком, в левой вместительную лохань, прикрытую крышкой с отверстиями, наподобие сита. Каждому из гостей он лил на руки воду, а затем подавал платок с красными разводами по белому полю, красивый, но, к сожалению, далеко не чистый. Вслед за тем вошли еще четверо прислужников. Двое из них тащили плоские медные блюда величиной чуть не в колесо. Подносы эти изнутри были оцинкованы; целые груды фиников громоздились на них. Финики были очищены от косточек и облиты горячим маслом; они были уложены на мягких хлебных лепешках вперемешку с большими кусками козьего мяса. Гости тотчас же столпились вокруг этих подносов, которые были помещены на низкие глиняные подставки. Широко болтавшиеся рукава правой руки при этом каждый засучил почти до плеча. Я снял свой драгоценный плащ и положил его на циновке у себя за спиной.
Двое прислужников, размахивая пальмовыми ветвями, отгоняли мух, а двое других держали зажженные ветви, которые должны были освещать трапезу.
— Во имя Аллаха! Окажите честь! — с этими словами шейх взял большой кусок мяса, разделил его руками и, в качестве особого знака внимания, протянул довольно лакомый кусочек по направлению ко мне. Возле меня сидел мальчик, едва ли старше 7 лет. Он, по-видимому, был уже принят в круг взрослых, но, блюдя этикет, решался отщипывать мясо лишь по небольшим кусочкам, действуя большим, указательным и средним пальцами правой руки, которыми он ловко запихивал мясо в рот вместе с финиками и хлебом. Шумный разговор прекратился. Слышно было только, как жевали и чавкали голодные челюсти. Вошел запоздавший сотрапезник; возгласил «Салам!» в честь присутствовавших; никто не обратил на него внимания, и он пробился сквозь круг пирующих и жадно принялся за еду. Ни к кому собственно не обращаясь, в минуту передышки между двумя кусками, мой юный сосед крикнул, повернувшись в глубь комнаты: «Хат ма»! («Подай воды»!).
Один из прислужников поспешил выполнить приказание. Живо была опорожнена металлическая чаша, и мальчик, совершив омовение, ловко вручил ее обратно с громким: «Эль-хамду лилах». Мы все по порядку, обращаясь к нему, пожелали: «Будь здоров!», на что мальчик каждому в отдельности отвечал: «Да сохранит тебя Аллах в добром здравии!» Насытившись, каждый облизывал пальцы, с которых капал жир, в знак признательности и полного удовлетворения громко икал, а затем вставал с возгласом: «Эль хамду лилах!» Вслед за тем мылись или обтирались кончиком рукава пальцы, и окончивший трапезу направлялся к тому месту, где он сидел ранее. Все пиршество продолжалось немного более 10 минут.
Подбросили дров в огонь, закурили трубки. Теперь я лучше смог разглядеть помещение. Стены, более 4 м высотой, поддерживали потолок, сооруженный из стволов пальм, поперек которых были положены ветви. Где-то на боковом простенке, у самого потолка, сквозь несоразмерно толстую глинобитную стену было проделано несколько маленьких отверстий, скудно пропускавших свет и воздух. В одном углу был устроен низкий очаг, на котором стоял полный кофейный прибор со ступкой и пестиком. Здесь же неподалеку в полу было устроено продолговатое углубление, куда клались горящие ветви.
Мои и без того воспаленные глаза давно уже страдали от едкого дыма. Поэтому я был несказанно рад, когда вновь обнесли кофе всех присутствующих, и я получил право откланяться.
— Ты оказал нам честь своим присутствием, о внук Рашида! — крикнул Абдаллах мне вслед.
— Честь оказана мне, — отвечал я, надев сапоги и придерживая саблю правой рукой. Я перешагнул через неуклюжий порог и направился к своему дивану. За мной шагал прислужник, держа в одной руке зажженную ветвь, а в другой — мое седло.
Я так устал, что бросил и думать о религиозном омовении и вечерней молитве. Свернув вместе плащ и головной убор и придерживая одной рукой саблю, я растянулся на овечьих шкурах. Я уже было заснул, как вдруг прислужник снова постучался в досчатую дверь и на вопрос, в чем дело, от имени гарема шейха затребовал от меня сорочку, которая и была ему вручена.
Я проснулся только через час после восхода солнца. Вместе с пылающими лучами солнца в комнату проник густой рой мошек, от которых не было отбоя. С признаками крайнего любопытства, раскрыв рот от изумления, прислужник смотрел на то, как я промывал себе глаза раствором сернокислого цинка. Вслед затем он подал мне заботливо сложенную сорочку, которая за ночь подверглась тщательному обследованию со стороны дам гарема. Чтобы не слишком бросаться в глаза своей белоснежной рубашкой, что могло бы вызвать неодобрительное ко мне отношение, я снова напялил на себя старую сорочку и направился в противоположный угол двора, где отдыхала моя «Любимица». Я удостоверился, что по правой стороне ее шеи и по верхней части правого бедра была проведена кровью полоса, примерно в 3 см шириной: это была особая почесть, знак того, что в честь гостя была сделано жертвоприношение. Пока я осматривал ступни верблюда и исследовал состояние его горба, подошел уже прислужник, которому было поручено отогнать верблюда на пастбище: корм можно было найти только в пустыне, в расстоянии трех часов езды, так как в самом оазисе все было давно уже съедено без остатка.
Через 4 часа после восхода солнца был подан завтрак. Еда состояла из бургхуля, особого сорта пшеницы, которая сначала варится, потом сушится и мелется; все это потом накладывается на мягкую хлебную лепешку и перед подачей на стол поливается кислым молоком. Трапеза проходила с такой же торжественностью, что и ужин накануне. Но при этом присутствовавшим были еще розданы искусно выделанные деревянные ложки.
Обув сапоги и надев оружие, я вышел прогуляться в сад.
За садом ухаживали двое слуг. Оба были заняты тем, что черпали огромными кожаными мехами воду из колодца. Меха приводились в действие при помощи каната, переброшенного через блок. Неглубокие канавки огибали со всех сторон колодезное сооружение; перекачиваемая сюда вода стекала затем в особые водоемы, откуда и расходилась по бороздам; получалась целая сеть, охватывавшая весь сад. Благодаря такому устройству, все 220 финиковых пальм в изобилии получали потребную им влагу. В этом роскошном пальмовом саду я пробыл часа два. Едва я, выйдя отсюда, вступил на большой двор, как услышал громкие стоны, доносившиеся сквозь щели в стенах одной из прилегавших ко двору комнат. Мимо пробежала служанка, сообщившая мне, что госпожа ее больна.
— А что с ней?
— Больна животом.
Вернувшись в диван, я вытащил свой Коран, и, держа его в правой руке, а пальмовую ветвь для защиты от мух — в левой, принялся вполголоса произносить священные тексты сур. В такой позе застал меня мой добрый шейх. Войдя в комнату, он остановился в некотором отдалении и стал прислушиваться. Дойдя до конца главы, я отвел глаза от книги и спросил его, как дела.
— Благодарение богу, совсем хорошо. Только вот тут у нас — больная.
— Да спасет ее Аллах! — воскликнул я.
— И Магомет, пророк его, — докончил шейх.
— Скажи слово — и я приду на помощь!
Помедлив немного, шейх произнес:
— Помоги мне, о Абдельвахид!..

ЭРНСТ КЛИППЕЛЬ (1872–1953)
Tags: свой среди чужих
Subscribe

  • КОНСТАНТИН БАЛЬМОНТ

    ГЛАЗА Когда я к другому в упор подхожу, Я знаю: нам общее нечто дано. И я напряжённо и зорко гляжу, Туда, на глубокое дно. И вижу я много…

  • Максимилиан I (1459 - 1519): где взять денег на мировую политику?

    австрийский эрцгерцог, король Германии, а затем и император Священной Римской империи германской нации - Максимилиан I Габсбург, в отличие от своего…

  • из цикла О ПТИЦАХ

    КТО КРУПНЕЕ - ХИЩНИК ИЛИ ТРАВОЯД, ОХОТНИК ИЛИ ДОБЫЧА? распространено представление о больших хищниках, уничтожающих мирную "мелочь"... Это клише…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments